– Значит, твой приятель Гумбольдт окочурился? Любил плести всякую чертовщину и одевался хуже тебя, но мне он нравился. И выпить умел. От чего он загнулся-то?

– Кровоизлияние в мозг, – пришлось соврать мне. Болезнь сердца была сегодня запретной темой. – Он кое-что оставил мне по наследству.

– Что? Неужели у него были деньги?

– Нет, только рукописи и разные бумаги. Я поехал в дом для престарелых забрать их у его дяди, и знаешь, кого я там встретил? Менаша Клингера.

– Менаша? Тот рыжий из Ипсиланти? Драматический тенор, который столовался у нас в Чикаго! Не встречал человека, кто бы так обманывался на свой счет. Голоса у него, считай, не было, но носился он с ним как с писаной торбой. Половину жалованья ухлопывал на уроки пения. А когда подцепил гонорею, другую половину пришлось отдавать докторам. Неужели он такой старый, что попал в богадельню? Мне шестьдесят пять, а он всего лишь на восемь лет старше меня. Знаешь, что я на днях нашел? Документ о нашем праве на участок семейного захоронения на Вальдхаймовом кладбище. Там осталось еще место для двух могил. Ты мою не хочешь купить, а? Я не собираюсь валяться в грязи. Пусть меня кремируют. Улетучусь в атмосферу. Ищи меня в сводках погоды.

У Джулиуса тоже были свои мысли о смерти. Когда теплым майским днем хоронили папу, он сказал: «Погодка слишком хороша для похорон. Я такого денька не упомню». Могильщики отвернули искусственный травяной ковер. Внизу, в буро-желтой земле, зияло уютное прохладное лежбище. Небольшой подъемник медленно опускал на холщовых ремнях гроб. Меня бросило в холодный пот. Не было на свете человека, которому так не хотелось проходить врата смерти, как папаше Ситрину. Великий спринтер, целеустремленный бегун по пересеченной местности, он органически не мог лежать спокойно.

Юлику захотелось показать мне, как Гортензия заново отделала детские комнаты. Но я-то знал, что он надеется найти там шоколадки. Буфеты в кухне были на замке. Доступ в холодильник тоже был ему запрещен.

– Она правильно делает, что прячет от меня съестное, – сказал Джулиус. – Пора перестать постоянно жевать. Это вредно. Ты вот говорил, что это ложный аппетит, и советовал сунуть в рот два пальца, когда кажется, что голоден. Как это помогает, мышцы желудка переворачиваются, что ли? У тебя-то воля есть, да еще физкультурой занимаешься – и на перекладине подтягиваешься, и гири выжимаешь, и грушу колотишь, и трусцой бегаешь, и по деревьям, как Тарзан, лазаешь. Не стыдишься того, что делаешь, запираясь в сортире? Знаем мы таких. Сколько бы ни талдычили о духовной жизни и долбаном искусстве, у тебя всегда стоит. Я в твоей пьесе ни хрена не понял, со второго действия ушел. Кино, правда, лучше, но и там целые сцены – скучища. Мой друг, сенатор Ив Дирксен, одно время тоже увлекался литературой. Поздравительные открытки стихами писал. Жуткий жулик был, ни стыда ни совести. Зато хоть подсмеивался над собственными дешевыми хохмами. Слушай, я давно хотел у тебя спросить… Мне вот что кажется. Когда в искусстве начали крутиться большие деньги, у нас в стране все пошло не по-людски. И чем дальше, тем хуже. Как по-твоему?