Я совершенно пал духом и размышлял, в чем ее слова правдивы, а в чем – нет, и вообще, увидимся ли мы снова. Но несмотря на трудности последних дней, я словно ощущал какой-то стержень в себе.

– Прощай, дорогой! Я завтра же позвоню из Милана тебе в Техас, – сказала Рената, и мы поцеловались много раз. Мне казалось, что она вот-вот расплачется, но слез не было.

Я побрел по бесконечному туннелю «Трансатлантических авиалиний», похожему на чудовищную глотку или коридор в экспрессионистских фильмах, прошел проверку «на металл», поднялся в самолет, летящий в Хьюстон, и всю дорогу читал книги по оккультизму. В них было несколько увлекательных пассажей, к которым я еще вернусь. Днем я добрался до Корпус-Кристи, снял номер в ближайшем мотеле и отправился к Джулиусу. Дом у него был большой, новый, обсаженный пальмами, джакарандой, мушмулой. Газоны были такие гладкие, что выглядели искусственными, покрытыми зеленой упаковочной стружкой. У ворот стояло несколько дорогих автомобилей. Когда я позвонил в дверь, в холле зазвенели колокольчики и залаяли собаки. Чувствовалось, что система сигнализации и меры безопасности продуманы досконально. Наконец замысловатые замки отперли, и моя невестка Гортензия открыла широкую тяжелую дверь, обшитую полинезийской резьбой. Она прикрикнула на собак, правда любовно, потом повернулась ко мне. Гортензия, высокая прямая особа с голубыми глазами и полными губами, не вынимая сигареты изо рта, сказала:

– Чарлз! Как ты к нам добрался из Хьюстона?

– Взял машину напрокат. Как ты, Гортензия?

– Джулиус ждет тебя. Он сейчас одевается. Проходи!

Она попридержала собак, размерами лишь немного уступавших лошадям, и я пошел к хозяйской спальне, приветствуя по пути племянников. Малышня молчала, вероятно, не признавая меня за полноправного члена семьи. Я вошел в спальню. Юлик был в длинных, доходящих до колен, полосатых трусах.

– Я так и подумал, что это ты, Чак.

– Ну вот мы опять встретились, – сказал я.

Выглядел Джулиус неважно. Живот у него раздался, грудные мышцы заострились, между ними густела сероватая растительность. Но держался он, как обычно, молодцом. Лицо властное, прямой нос, торчащие усы, ухоженные седые волосы, живые проницательные, отдающие холодным блеском глаза. Под ними мешки. Он всегда носил такие, «семейные», трусы, тогда как я предпочитал короткие спортивные. Джулиус исподлобья посмотрел на меня. Целая жизнь пролегла между нами. Для меня она была непрерывной рекой, а он принадлежал к типу людей, живущих переменами. Для него не существовало ничего постоянного. Мои братские чувства, заставившие меня приехать, озадачивали и смущали его, льстили ему, но внушали подозрения. Верный ли я человек? Нет ли за мной каких-либо грешков? Юлик так и не составил окончательного суждения обо мне, как я не составил окончательного суждения о Текстере.