Джулиус смерил меня взглядом, как бы говоря: «Ну и ну!» Потом его лицо, изрезанное морщинами от возраста, треволнений и ожесточенных боев за существование, немного смягчилось. Под ачесоновскими усами заиграла легкая улыбка.

– Даже не верится, что мы с тобой братья, – сказал он. – О нас можно поэмы писать. Предложи эту тему своему приятелю – поэту фон Гумбольдту Флейшеру. Как он, кстати? Помнишь, однажды в пятидесятых я возил вас по всем нью-йоркским ночным клубам? Вот потеха была, особенно в «Копакабане».

– Да, вечерок получится на ять. Гумбольдт был в восторге. Он умер.

Юлик взял ярко-синюю шелковую сорочку и надел ее. Помнится, в прошлый мой приезд путем строжайшей диеты он добился известной стройности и носил великолепные приталенные рубашки. Но и тогда пол его «кадиллака» был усеян арахисовой скорлупой. Сейчас же он сильно растолстел. Передо мной было так хорошо знакомое, старое раздавшееся тело: обвисший живот, веснушки на бесформенных плечах и красивые тонкие руки. Я смотрел на брата и видел в нем тучного и словно страдающего одышкой подвижного и хитроватого пацана и его глаза с одним и тем же выражением: «Не виноватый я». Я знал его всего с головы пят, знал родимое пятнышко на запястье, сломанный и снова сросшийся нос, помнил, как он прикидывался мальчиком-паинькой, помнил, как однажды, когда мы купались в поганой висконсинской речушке, распорол себе бедро о разбитую бутылку и как сквозь слой жира сочилась из ноги кровь. Помню, как мы ходили на Мичиганский бульвар смотреть парад участников войны. На нем были просторные, похожие на шаровары, штаны гольф, оранжевая футбольная майка и черные в рубчик чулки. Он сажал меня на плечи и держал за ноги. Потом мы зашли в туалет Публичной библиотеки, высокие желтые писсуары там были похожи на огромные морские раковины, и он помог мне выудить из-под рубашки и трусов мою пипиську. Было это, кажется, в 1923 году. В двадцать восьмом он нанялся носильщиком в «Американ экспресс». Затем работал на конечной автобусной станции. Он водился с уличными парнями и был такой же крутой, как они. Тем не менее Джулиус прошел вечерний курс в институте Льюиса и окончил юридическое училище. В начале пятидесятых он уже брал в Европу свой «паккард» и переправлял его из Парижа в Рим по воздуху, потому что езда по горным дорогам его утомляла. Только на личные нужды он тратил шестьдесят – семьдесят тысяч в год. Не сосчитать, сколько раз он терял состояние и наживал снова.

Я помнил мельчайшие факты биографии Юлика. Это и радовало, и раздражало его. И о чем это говорило? Что я люблю Юлика? Некоторые специалисты считают, что такая феноменальная память – симптом истерии. Сам Юлик помнил только деловые сделки.