– Я не много об этом знаю. Смешная идея – из художников сделать капиталистов, но в ней что-то есть. Америка решила долларом поверить все, что имеет отношение к Прекрасному. Ты, может, читал записи никсоновских пленок? Президент сказал, что не желает пачкаться этим дерьмом – литературой и искусством. Сказал так, потому что отстал от жизни. Совершенно не понял духа современного капитализма…

– Но-но, без лекций. У меня твои поучения во где сидят. – Джулиус полоснул пятерней по горлу. – Помню, сядем поесть, а ты рассуждать начинал про Маркса, про Дарвина, про Шопенгауэра. Не о том, так о другом. Еще юнцом был, а туда же. Сколько книжек из «Современной библиотеки» собрал. Ни у кого во всем квартале столько не было. Ставлю пятьдесят против одного, что и сейчас проворачиваешь мозгами какую-нибудь сумасшедшую теорию. Жить без этого не можешь. Однако нам пора ехать. Надо еще подхватить двух кубинцев и ирландца из Бостона. Лично мне искусство до лампочки.

– Ты однажды пытался стать фотографом.

– Не может быть! Когда это было?

– Когда отпевали покойников в Русской православной церкви. Помнишь, она на углу Левитт-стрит и Хэддон-стрит стояла. Оштукатуренная вся и с золотыми куполами, как луковицы. Родня обычно около открытых гробов снималась. И ты хотел договориться со священником, чтобы он назначил тебя церковным фотографом.

– Правда? Ай да я! Ай да молодец! – порадовался Юлик, но улыбка у него какая-то неуверенная, задумчивая. Он потрогал руками обвисшие щеки, сказал, что слишком гладко сегодня выбрился, а кожа у него нежная, чувствительная. Брата беспокоил мой приезд, связанный с возможностью последнего прощания. Он признавал, что я правильно сделал, что приехал, но вместе с тем клял меня за это. Чего я ношусь со своей братской любовью? Чего прилетел, как ангел смерти? А мне куда ни кинь, всюду клин. Если бы я не приехал, он бы затаил смертельную обиду.

Вот уже полвека, как мы смеемся одним и тем же глупым шуткам. «Знаешь, кто бывает в больнице? Больные», – или: «Один раз в состязаниях по истории я завоевал первый приз, но когда увидели, как я беру награду, отобрали ее» – или что-нибудь в этом роде. Было время, когда я еще возражал Джулиусу, спорил с ним. «Ты дешевый популист и несчастный невежда, – говорил я тогда. – Ради новой родины отказался от своего русско-еврейского наследия. Стал доморощенным игнорамусом и заядлым американцем». Теперь я давно перестал говорить такие вещи. Я знал, что, захватив решето белого винограда, он запирается у себя в кабинете и читает книги по истории еврейского народа – Арнольда Тойнби, Р.Х. Тони, Сесила Рота и Сало Бэрона. Но если вдруг возникал разговор об этих книгах, Юлик намеренно коверкал ключевые понятия.