– Значит, я все-таки не глупая баба. Не могу быть глупой, потому что хороша? Вот здорово! Ты всегда был добр ко мне, Чарли.

– Потому что я люблю тебя, малыш.

Потом она заплакала, так как в половой жизни не достигла того, что предназначено ей природой. С ней такое бывало. Начинала корить себя: «Я же обманщица! Я больше люблю, когда под столом». Я умолял Ренату не преувеличивать, объяснял, что Эго освободилось от Солнца и должно претерпеть боль освобождения (Штейнер). Современные воззрения на отношения полов ничего противопоставить этому не могут. Самые безудержные земные радости не освободят нас от вселенской тирании своего «я». Плоть и кровь на это неспособны. И так далее и тому подобное.

Наш «боинг» плыл на шестимильной высоте – гигантская полость, залитая светом, с большим киноэкраном в передней части, с баром и стюардессами, разносящими виски и фисташки. Внизу бушевал океан. Второй пилот сказал, что во время бури борт подвергается громадным нагрузкам, но виднеющиеся сквозь дневную дымку гигантские волны казались не больше бугорков, которые чувствуешь, проводя языком по нёбу. Мы пересекали многочисленные меридианы планеты Земля. Я привыкал думать о ней как об училище человеческих душ и материальном местонахождении духа. Чем дальше, тем больше я убеждался, что на протяжении лишь одной человеческой жизни душа, с ее проблесками Добра, не сумеет вырваться из своей телесной оболочки. Платоново учение о бессмертии – отнюдь не метафора, не иносказание, как утверждают иные философы. Платон верил в бессмертие буквально. В условиях одной жизни добродетель пришла бы в отчаяние. Только глупцы пытаются примирить Добро со Смертью как конец всего. Или, как сказала бы моя дорогая Рената, «лучше ни одного, чем одного».

Короче говоря, я позволил себе думать о чем угодно, не мешая мыслям растекаться по древу. Но я чувствовал, что самолет и я – мы оба движемся в верном направлении. Мадрид – неплохое место. Попытаюсь снова взяться за работу. Мы с Ренатой проведем там чудесный месяц. Мне вдруг пришел на ум плотницкий ватерпас. Надо сделать так, чтобы пузырьки наших с ней ватерпасов остановились посередине, чтобы никаких отклонений и уклонов. Тогда мы достигнем того, что удовлетворит ум и сердце. Если люди чувствуют, что, говоря об Истине и Добре, обманывают себя и других, то это происходит потому, что пузырьки в их ватерпасах сбились к краям, потому что они верят в науку, хотя ничего в ней не смыслят. Мне незачем играть с огнем и доигрывать с прогрессивными идеями, какие еще существуют. У меня остается всего лет десять, чтобы возместить упущенное в своей, почти даром прожитой, жизни. Не следует тратить время на угрызения совести и раскаяние. Кроме того, там, за смертным порогом, ждет моей помощи Гумбольдт. Живые и мертвые принадлежат к одному землячеству. Наша планета представляет собой обширное поле для поступков и проступков. Мне выпало на долю повернуть колесо бытия хоть на пол-оборота, хоть на четверть, хоть на малую толику, чтобы перенести из этого мира еще встречающееся взаимопонимание в мир иной, где без взаимности невозможно быть самим собой. У меня много и других своих мертвых помимо Гумбольдта. Погоди, погоди, не помешался ли я! Впрочем, почему должна страдать моя восприимчивость, даже если такое подозрение справедливо? Напротив… Поживем – увидим, заключил я. Будь что будет.