Я все-таки купил Мэри злосчастный велосипед и через несколько минут уже кричал: «Господи, да не съезжай ты с тротуара! Шею сломаешь». Нет, я не опасался за дочь, она у меня молодец. То был вопль отчаяния, потому что не понял душу ребенка.

И все же я не отказываюсь от попыток познать людей. Я настроен видеть их в чистом свете, наделенными глубочайшими чувствами и величайшими достоинствами. Передо мной расстилались блестящие возможности, которые я не научился использовать. Не буду углубляться еще раз в эти материи, не буду тренькать на одной струне, в чем обвиняла меня моя подруга. Познание должно прийти само собой из неизбежной самодостаточности сознания и вложить оставшиеся у меня силы в Душу созидательную.

Не знаю, о чем думали дамы, которые ужинали с другими мужчинами, но старая сводница, сидящая напротив меня за столом, преследовала цель, не отличающуюся оригинальностью. Если бы ей понадобилась моя душа, вернее, то, что осталось от души, мне бы несдобровать. Но она хотела всего лишь подороже сбыть с рук дочь, пока та в цвету и в соку. Значит, все кончилось? Значит, я получил отставку? Много лет мне было хорошо с Ренатой, коктейль с шампанским, на столе орхидеи, и эта красавица, почистившая перышки, но подающая обед в одних трусиках. Я ел, пил, смеялся до упада над ее стриптизом, современной формой любовных забав героев и королей. Где вы теперь, те чудные минуты? Для меня они были поистине чудными. Может быть, для нее они не были столь чудными, зато Рената всегда оставалась моим верным товарищем и мы хорошо понимали друг друга. По крайней мере на ее перкалевых простынях и посреди половодья пуховых подушек. Все это, вероятно, позади. А мне остается только обедать в «Ритце» и довольствоваться услугами посыльного, швейцара, официантов, метрдотеля и молоденького подручного, одетого как коридорный в Америке. Он разливал по бокалам ледяную воду и серебряной лопаточкой сгребал крошки со скатерти. Из всей гостиничной обслуги он нравился мне больше всех. При сложившихся обстоятельствах я не мог подавить желание всплакнуть. Я был убит горем. У меня не было денег, и сеньора знала это. У Флонзейли, напротив, деньги не переводились: покойников всегда хватает. Его поддерживает сама природа. Рак, аневризмы, кровоизлияния – вот на чем росло его богатство. Мертвецы хором пели ему славословие: «Живи вовек, Соломон Флонзейли!» Меня одолевала жалость к себе, а Флонзейли в это время добивался Ренаты. Вероятно, я буду надевать два носка на одну ногу, как доктор Лутц, и мочиться в ванну. «Это конец», – говорила об отце Наоми. Очевидно, бумаги на участок на Вальдхаймовом кладбище хранятся в столе у Джулиуса. Вполне вероятно, что мне до срока понадобится там несколько квадратных метров. Надо сходить в Прадо, посмотреть ту даму Веласкеса, которая похожа на Ренату. Или это картина Мурильо?