— Не тужите, друзья! Поднимем! Все поднимем!

Возможно, в моих словах чувствовалось какое-то легкомыслие, но я ощущал в себе столько силы, уверенности, что авария и впрямь показалась мне пустяковой. Не знаю, действительно ли мой энтузиазм передался монтажникам, но только приступили к делу с небывалым старанием, и нам еще до сумерек удалось поднять и поставить ферму.

Меня, конечно, обрадовала такая победа, а еще больше обрадовала дома хозяйка.

— Это вам, — подала она конверт. — Может, от невесты?

Письмо от Лины. В нем было много хороших и добрых слов, взволновавших меня до глубины души. Откуда только они у нее брались?

На следующий день — опять письмо. Через день — снова… Она писала мне каждый день, не ожидая моих ответов. И когда, бывало, вернувшись с работы, я не находил на столике очередного конверта, мне чего-то не хватало.

В одном из писем у нее как-то прорвалось: «Ой, как хочется тебя видеть! Хоть на минутку! Знаю, что сейчас это невозможно. Знаю, понимаю, но хочется хоть помечтать…

Нам повезло. И вот как: в чертеж главного прогона вкралась неточность — в проектном управлении напутали, и меня послали выяснить эту ошибку. Телеграммой я известил о приезде Лину.

Когда я подъезжал к Киеву, меня охватило опасение: а что, если она окажется совсем не такой, какой была в первую встречу? Ведь моя любовь к ней вспыхнула внезапно и так бурно, что я ходил как ослепленный. Когда поезд остановился, я умышленно не спешил с выходом. Из телеграммы Лина знала номер моего вагона, и я хотел увидеть, какой она теперь явится, да и явится ли вообще?

Но мои сомнения рассеялись, как только в водовороте людей я увидел ее. Встречать всегда приходят в праздничной одежде, в праздничном настроении. Но Лина затмила на перроне всех девушек. На ней было голубое со вкусом сшитое платье, и оно так шло к ее глазам.

Она держала два красных цветка. Не знаю, как они называются, но их было два, и в этом заключалось что-то необычное, далекое от стандартных букетов, что-то символичное. Она нетерпеливо вглядывалась в выходящих из вагона. Глаза ее полыхали голубым пламенем. Все вышли, а я умышленно задержался. Глаза ее загорелись такой тревогой, что я вихрем кинулся на перрон.

— Ох, Андрюша!.. Я не знала, что и подумать, — сквозь слезы говорила Лина.

И я корил себя за свои сомнения, за то, что причинил ей боль.

Остановился я в гостинице. Мне удалось получить отдельный номер, чему я особенно обрадовался, надеясь, что теперь мы сможем побыть только вдвоем, не на людях. Но в гостиницу Лина не пошла.

— Не сердись, милый. Неприлично девушке идти в номер к мужчине. Не могу.