Признаюсь, этим она мне понравилась еще больше.

Я пробыл в Киеве неделю. Конечно, днем одолевали хлопоты — приходилось спорить со специалистами, доказывать, самому делать расчеты. Но вечера были наши с Линой. По ее совету постоянным местом свиданий мы выбрали площадь Богдана, у памятника, где впервые встретились. И я был признателен ей за это. Ни одна площадь, ни одна улица Киева не казались мне столь милыми, как этот уголок. Меня каждый вечер влекло сюда, я спешил прийти сюда первым, но, к моему удивлению, Лина всегда уже ждала меня. Ждала и не обижалась. Она лишь мило уверяла:

— Кто сильнее любит, тот раньше приходит.

С этой площади, взявшись за руки, мы шли на Владимирскую горку, любовались россыпью огней Подола, пароходами на Днепре, потом спускались и поднимались по той же тропинке, где ходили в первый вечер, на какое-то мгновение останавливались на памятном мостике, а оттуда, точно дети, мчались вниз, на живописные откосы.

На воскресенье Лина пригласила меня к себе. «Непременно приходи. И мама будет дома, она тебе обрадуется». Мать ее была пианисткой, работала в филармонии, часто в составе концертной группы уезжала из Киева, и мне опять понравилось, что Лина приглашает именно тогда, когда мать будет дома.

Я пошел. Едва дождался условленного времени. Жила Лина во флигеле старинного дома, на втором этаже. С волнением поднимался я по истертым ступенькам. Робко и нерешительно постучал. Меня встретила пожилая, опрятно одетая и довольно симпатичная женщина. По голубизне глаз я сразу узнал в ней мать Лины. Но она меня встретила сухо, окинув подозрительным взглядом.

— Вы к кому?

Я растерялся. Может, не туда попал? Уже хотел извиниться и уйти, как из комнаты выпорхнула Лина.

— О, да это же Андрюша, мама! — воскликнула она и чуть не бросилась меня обнимать. — Пожалуйста, входи. Знакомься, это моя мама.

— А-а, это тот самый Андрей? — потеплели у матери глаза. И она ласково, словно извиняясь, пригласила войти.

Квартира была небольшая — две смежные комнатки. Старинная, но уже потертая мебель с выцветшей обивкой напоминала о былом великолепии этого жилища. Все здесь стояло на своих местах, было вычищено, держалось в порядке и чем-то походило на хозяйку, Линину мать, с ее когда-то миловидным, а теперь заметно поблекшим лицом.

Лина, усевшись рядышком со мной, показывала старые фотографии, с которых глядело ее беззаботное детство — то она играла с кошкой, то плакала, держа на руках большую, почти с нее, куклу, и мы весело смеялись.

Мать хлопотала на кухне. Время от времени она входила в гостиную и стучала тарелками в буфете. Я заметил, что тарелки тут ни при чем: ей просто хотелось получше рассмотреть меня.