И вот он в Киеве. В родном Киеве!.. Поймет ли кто состояние души уже немолодого человека, который идет под конвоем, в колонне пленных, обреченных на смерть невольников, по родному городу, по улицам, на которых прошли его детство, его молодость, где протекли самые лучшие годы жизни?!

Теперь Петра Михайловича не узнала бы даже жена. Вместо одежды на нем — грязные лохмотья. Непокрытая голова заметно побелела, глаза ввалились, под ними набрякли большие синие мешки. Из опухших, потрескавшихся ног сочится кровь. Он дышал учащенно и тяжело. Больное сердце, раны, голод в этом каторжном и бесконечном этапе измотали его до предела. Иногда он становился абсолютно равнодушным ко всему и терял сознание. И если бы в эти минуты чьи-то руки не подхватывали его, он давно бы валялся в кювете пристреленный.

Но сейчас, когда Буйко проходил по родной улице, мимо родного дома, неизвестно откуда у него появились силы! Он снова ожил. Боль, усталость, голод как бы отступили, и только сердце, сердце сжималось и билось так, будто хотело вырваться, да глаза горели и метались из стороны в сторону. Но напрасно искал он знакомое лицо. Улица была почти безлюдной. Лишь кое-где у ворот боязливо притихли старушки, женщины и дети, печально поглядывая на эту страшную вереницу людей, и каждый искал в ней своего.

И все вокруг было до боли печальным, лишенным жизни.

Все было мертвым, как эти мокрые желтые листья каштанов, гнившие на давно не подметавшемся асфальте.

А когда спустились на Крещатик, профессор глазам своим не поверил: из конца в конец громоздились страшные руины. Горы щебня, обломки стен, черные пожарища — вот все, что осталось от чистой, всегда оживленной центральной улицы — сердца столицы.

С Владимирской горки сплывала черная дымовая туча. От дыма становилось горько во рту, стучало в висках.

По улицам сновали чужие люди в стальных шлемах. Смерть носилась из дома в дом, с улицы на улицу, всюду оставляя свой след. Вот под стеной валяется убитая женщина, вот мертвый ребенок, а вот с балкона свисает труп повешенного. Вот другой… третий…

На бульваре Тараса Шевченко, у парадного входа в клинику, в ту самую клинику, в которой профессор много лет боролся за здоровье людей, чернели еще не остывшие трупы двух застреленных мальчиков и старушки…

Горестно тянулась с улицы на улицу вереница пленных. Досада и слезы давили каждого. Им не позволили передохнуть, на что так надеялись люди, приближаясь к Киеву. Им не дали вонючей баланды, которую раньше варили раз в сутки на остановках. Их даже не остановили, чтобы дать возможность утолить жажду. Но сейчас уже и не хотелось останавливаться. У Петра Михайловича в эти минуты было лишь одно желание — как можно скорее пройти все улицы, выбраться в степь, чтобы не видеть страшных, обагренных кровью руин и пожарищ Киева.