В передних рядах заметно начали спотыкаться. Профессор тоже споткнулся и едва не упал: на дороге лежал труп одного из невольников. Это — уже не первый…

Чем дальше, тем все труднее и труднее было идти по вязкой, разбитой дороге. А жажда и голод словно состязались между собой, кто больше причинит муки. Сознание мутилось, и не было никаких сил переносить все это. Вот впереди двое не выдержали, вырвались из колонны и жадно припали к луже. Но там они и остались, прошитые автоматной очередью. И все чаще — то впереди, то позади — строчили автоматы.

Вдруг босые ноги профессора вновь споткнулись о что-то мягкое и теплое. Это тоже был пленный. Очевидно, он только что упал, но его уже успели затоптать в грязь.

Вечерело. Низко, над самой землей, из тучи показался кровавый полукруг солнца. Выглянул и, словно испугавшись, снова скрылся за серой пеленой. Еще более унылой стала степь, медленно погружавшаяся в мрачные сумерки. Наконец длинная серая колонна в поле вовсе слилась с мокрой черной землей. Было слышно лишь, как где-то далеко, впереди и позади, чавкала грязь.

Так и брели они молча, в бессильной ярости и почти все на ходу жевали: кто кусок голенища, кто гнилые очистки, кто остатки ремня… Но чем больше они жевали, тем сильнее терзал их голод.

Неподалеку от обочины лежала убитая лошадь. У людей лихорадочно загорелись глаза. Загорелись помутившейся и какой-то нечеловеческой страстью — овладеть падалью.

Первый не удержался рязанец. Он выскочил из ряда, молча оглянулся на ходу в сторону профессора, словно бы прося у него прощения. Следом за ним заволновалась, сгрудилась вся колонна, и большая толпа людей одновременно с отчаянием набросилась на конскую тушу.

Профессор тоже ощутил запах конины. Был он таким приятным, привлекал, как самое изысканное блюдо. Буйко сознавал, что это — падаль. Но так хотелось есть, что не было никакой возможности удержаться. Профессор тоже бросился к уже истерзанной туше лошади, но его сбили с ног, он упал, а когда поднялся, по толпе бешено строчили автоматы охранников.

Многие не вернулись в колонну. Светловолосый минчанин вскочил в расстроенные ряды, держа в зубах что-то черное. Он, видимо, хотел поделиться добычей с Петром Михайловичем, но руки у него не действовали: обе они были прострелены.

— А где же рязанец?

Однако никто ему не ответил. Буйко не мог смириться с мыслью, что нового друга уже не стало. Он оглядывался по сторонам, расспрашивал у всех, звал его, но рязанец не возвращался.

Так, непрестанно оглядываясь в надежде увидеть своего молодого товарища, Петр Михайлович неожиданно споткнулся и упал. Упал прямо в лужу. И больше уже не поднялся…