На окраине города то тут, то там появлялись сердобольные старухи и молодицы: одна хлеба кинет, другая — картофелину, а третья — початок сырой кукурузы. И на каждую сырую картофелину, каждый кукурузный початок бросались толпами, уничтожали пойманное на ходу. Даже на выстрелы конвоя никто не обращал внимания.

Вот из ворот выскочила молодая женщина с ребенком на руках и с корзиной печеной картошки. Одному кинет, другому, третьему — и все ищет, ищет кого-то встревоженными глазами.

У профессора дрогнуло сердце. Это была она — та самая молодая мать, которой с таким трудом он спас жизнь.

Вот она приблизилась и к его ряду. Бросила картофелину и на мгновение остановила на нем красивые голубые глаза. Но только на мгновение, и взгляд ее снова скользнул по черным лицам пленных. Было видно, что она кого-то искала и боялась найти в этой страшной веренице.

Вдруг к ней молча подскочил конвоир, и тяжелый приклад со всего размаху, как молот, опустился ей на спину. Женщина вскрикнула, пробежала еще несколько шагов, закинув голову, будто не хотела покориться, потом качнулась и свалилась на землю.

Из корзины посыпалась картошка… Громко закричало на тротуаре дитя. Но сразу же и умолкло: кованый сапог со всего размаху ударил его, и ребенок, как мяч, откатился к воротам.

— Стой! Стой! Что вы делаете, варвары? — неожиданно громко закричал профессор.

Но в тот же миг и сам умолк. Что-то тяжелое обрушилось ему на голову, из глаз брызнули искры, и все потемнело.

Колонна была уже у Святошина, когда Буйко пришел в сознание. Туман перед глазами постепенно рассеялся, и он увидел, что висит на руках двух таких же, как и сам, невольников. Оба были совсем еще молоды.

— Ох, отец, отец, — тихо сказал один из них. Говорил он почти шепотом, потому что им не разрешалось разговаривать. — Доброе у тебя сердце, да сил не хватает. И тепло добавил: — Не трогай их…

Профессор пристально посмотрел на него: это был высокий голубоглазый парень; на правой запыленной щеке у него темнел длинный и еще свежий рубец.

— Откуда? — спросил профессор.

— Из Рязани.

— А ты? — обратился он к напарнику рязанца — светловолосому, широкоплечему, но истощенному до черноты мужчине.

— Из Минска.

Петру Михайловичу не приходилось встречаться с ними раньше — они были из другой части. И то, что эти совсем незнакомые люди проявили о нем такую сердечную заботу, взволновало его до слез, ему хотелось обнять и расцеловать их. Если бы не они, он давно бы погиб. Они вдруг стали для него как родные. Их искренняя товарищеская помощь придала ему силу. И он мог уже передвигаться самостоятельно, лишь опираясь на их руки.