Фон Эндер выгнал из кабинета Константина Назаровича и даже своего родственника — директора больницы.

А на самом деле никакого сыпняка не было. Каждый день в селах кто-нибудь умирал, и оттуда умышленно доносили, что смерть наступила от тифа. В село немедленно направлялась комиссия из городских врачей, которая, как правило, устанавливала, «наличие сыпняка», проводила дезинфекцию, объявляла карантин. На дорогах, ведущих в такое село, вывешивались грозные объявления: «Тиф! Въезд воспрещен!»

Часто население само начинало верить, что село поражено сыпнотифозной эпидемией.

Профессор слушал рассказ Константина Назаровича о том, как фон Эндер выгнал его из кабинета, и радовался. Этот вариант спасения людей нелегко дался ему, но результаты превосходили все его ожидания. Население бралось за оружие и шло в леса, считая, что лучше умереть в бою на своей земле, чем на чужбине, на каторге.

— И еще новость есть, Петр Михайлович.

— А именно?

— В полиции переполох. Партизаны Випняченко прихлопнули. Вместе с ним всю его охрану истребили.

— Иначе и быть не может, — сказал профессор. — Кто ветру служит, тому дымом платят.

Два события, последовавшие одно за другим, — провал мобилизации и убийство Випняченко — как громом поразили гебитскомиссара фон Эндера.

Но вскоре эти события отошли на второй план перед новыми, еще более грозными.

Каждый день на дорогах взлетали на воздух машины, каждую ночь обстреливались поезда, у самого Фастова целый эшелон с танками и пехотой был пущен под откос; будто сами по себе загорались склады, взрывались мосты, и теперь уже и днем, даже с большой охраной, опасно было выезжать из города. Партизаны подстерегали гитлеровцев за каждым кустом, за каждым углом.

Вскоре фон Эндер и в городе стал чувствовать себя неспокойно, хотя фастовский гарнизон был значительно усилен, на шоссейных дорогах патрулировали танки, на железной дороге — бронепоезда. Но и при такой охране фон Эндеру становилось жутко в своей укрепленной резиденции в темные и долгие осенние ночи.

Все ярче разгоралось пламя народной мести. Словно ветром, раздувалось оно и, как пожар, перебрасывалось из села в село, из района в район, из округа в округ. Загорелась Фастовщина, Белоцерковщина, Уманщина, Черкасщина, партизанским пламенем вспыхнула вся Киевщина, пылало Левобережье, а с еще большей силой Житомирщина. Грозное неугасимое пламя покатилось на Волынщину, Ровенщину, Винничину — по всему Правобережью, по всей Украине.

И ни лютые морозы, ни снежные бури, ни карательные экспедиции не могли уже погасить этого пламени.