Профессор развернул маленький клочок бумаги.

Разведке Грисюка сегодня стало известно, что подпольная деятельность профессора киевскими гестаповцами уже разгадана и что его вот-вот должны арестовать.

…Через час домик профессора Буйко был окружен. Но когда жандармы ворвались в него, там уже никого не было. Никого не застали гестаповцы и в квартирах других врачей — сообщников профессора. Больше того, вместе с врачами исчез из больницы хирургический инструментарий, из аптеки были увезены самые нужные медикаменты.

Объявили тревогу. Город окружили со всех сторон. Привели собак на горячий след. Собаки вели за город, бежали в степь, порывались к лесу…

XV

XV

В глубоком яру, между стволами могучих ясеней, горел большой костер. Пламя то приседало, когда на него кидали хворост, то вдруг с веселым треском бурно и высоко взлетало вверх, разгоняя густую темноту. И тогда среди деревьев причудливо метались фантастические тени, а сами деревья становились сказочно высокими, словно тонули вершинами в тучах, и лес приобретал торжественно-грозный вид.

Свет пламени выхватывал из темноты шалаши, палатки, золотом отражался на шинах тележных колес. У костра сидели, лежали, стояли вооруженные люди. Они были в самом разнообразном одеянии: и в крестьянских свитках, и в красноармейских гимнастерках, и в мадьярских френчах, и в немецких кителях, и в полосатых морских тельняшках, и в плащах, и в сермягах, в шапках и фуражках, пилотках и беретах, в широкополых соломенных брилях и даже в итальянских шляпах. Такая же пестрота была и в их вооружении, напоминавшем музейную коллекцию. Здесь все было не похоже одно на другое. Общим у этих людей было лишь неугасимое желание быстрее освободить свою Родину от нашествия оккупантов.

Еще час назад на опушке леса кипел бой, а сейчас у каждого был такой вид, будто никакого боя и не было. Все казалось будничным. Кто сушил портянки, кто чинил штаны, кто чистил оружие, кто пек картошку, и все негромко, но дружно подхватывали вслед за запевалой старинную запорожскую:

Немного поодаль, под стволом ясеня, опершись руками на охотничье ружье, сидел дед — оборванный, мохнатый и старый, как казацкая дума. Возле него, свернувшись калачиком и положив головку на дедову ногу, спал мальчик лет семи — внук его. Это все, что осталось от большой дедовой семьи и от всего его рода после налета на село карательного отряда. Дед задумчиво, тихо покачивал головой в такт песне. Его старческий, хриплый басок как-то отдельно от всех печально и трогательно гудел:

Когда волна голосов затихла и на миг перед новым куплетом наступила пауза, было слышно, как где-то поблизости фыркали кони, а возле самого костра тоненько журчал в кустах неугомонный ручей.