17. Однако, [об этом] сообща оценивается так, что память имеют те, которые собственно и совершенно могут двигаться от [одного] места к отстоящему месту, – либо поступательным движением по земле, либо летая в воздухе, либо плавая в воде; ибо память видится данной животным для той цели, чтобы могли двигаться к отстоящему месту, – либо убегая от вредных, либо разыскивая полезные, которые они неким способом испытали. И ничего не приносит на деле [тот аргумент], что иногда зверь может двигаться к отстоящему месту не по некой памяти, как это явно в только что рожденных; потому что тогда он или движется от немножко отстоящего объекта, или блуждает, или бродит как бы случайно.

18. Имеют ли память мухи. – А что Аристотель молвит тут о мухах, что не имеют памяти, хотя и двигаются к отстоящим местам, есть достаточно нерешенное; ибо знак, который подвигает Аристотеля к тому, чтобы это утверждать, а именно, что мухи, будучи ударенными и согнанными с места, тотчас назойливо летят обратно, есть недостаточный, так как это скорее может выпадать [с ними] из-за памяти услады, которую они там схватили, и из-за сильного устремления, или же, потому что тот объект есть всегда неким способом присутствующий [для них] через зрение или обоняние, а потому и движет сильнее. А потому только об одних тех несовершенных животных, кои обладают одним только чувством осязания или также вкуса, может наверное утверждаться, что они лишены памяти, потому что они не имеют никакого ее знака или эффекта, ни пользы [от нее].

19. Каково благоразумие в зверях. – А что Аристотель молвит, что некоторые звери [вместе] с памятью имеют и благоразумие, должно понимать не собственно, но через перенос; ибо они не пользуются ни рассуждением, ни приобретают имение, коим судят о должных содеять; но поскольку по природному наитию они работают часто так, как нужно такой природе тут и ныне, и так предвидят о будущих, как если бы они истинно умозаключали, потому называются через метафору благоразумными. Скажешь: тогда это благоразумие зверей есть не что иное, как наитие природы; но это соразмерное им наитие имеют все животные, также и те, которые лишены памяти; а тогда почему Аристотель закрепляет это особенно [за] некоторыми зверями? К этому, как видится, Явелли в кн. I [своих Вопросов на 12 книг «Метафизики»], вопр. 7, никак не разделяет между природным наитием и благоразумием зверей и уступает всему тому целиком, что, как видится, одобряет сделанный довод, а именно, что это благоразумие есть во всех зверях, и это же мнение приписывает Св. Фоме. Но, пожалуй, – пусть вопрос и есть об имени, [а не о вещи], – однако этот способ говорения есть чуждый мысли Аристотеля, как показывает сделанный довод; и есть мимо объективного содержания понятия метафоры; ибо некоторые животные так глупы, что даже и через метафору не могли бы называться благоразумными, – не единственно только все из тех, кои лишены памяти, но, пожалуй, также и [некоторые] из тех, кои одарены памятью. Откуда Аристотель и сказал, что не все, но некоторые [звери вместе] с памятью имеют и благоразумие. Иные же, принимая эту метафору с чрезвычайной жесткостью, сказывают, что только те животные называются благоразумными, которые оперируют из памяти прошедшего – или для того, чтобы предвидеть будущие, или для того, чтобы избрать как бы некое средство. И так [этого] держится тут Фонсека, отсылая к иным. Но видится, что это ограничение чрезмерно, ведь такое свойство вовсе не необходимо в метафорах. Ибо когда Христос сказал: «И будьте благоразумны, как змеи», сказал это, как излагают Святые [Отцы], не из-за операции [вместе] с памятью прошедшего, но из-за природного чутья, с которым змея сторожит [свою] голову [т. е. жизнь]. И муравей оценивается как благоразумный, когда зимой собирает в кучу зерна, даже если и делает это без памяти, как когда он работает так впервые. Итак, это благоразумие есть специальное чутье некоторых зверей, кои так управляются наитием природы, что видятся подражающими разуму и благоразумию человека, как по [общему] роду сказал [об этом] Аристотель в кн. I «Об истории животных», гл. 5, и в частности о многих [из них] – в кн. IX, гл. 6 и слл.; а в гл. 7 [этой же книги] он молвит, что этот род благоразумия чаще обретается в малом [по величине тела] роде животных, чем в большом; и там он упоминает многие, которые, как сказывает, принадлежат к этому [роду] благоразумия, но не потому, что они происходят из памяти о прошлых, а потому что – из некоторого как бы природного гения, которым [животные] подражают разуму человека. И по этому способу вовсе не во всех [животных] обретается это природное благоразумие; однако, те звери, которые одарены им, всегда имеют также и память, – не потому, что это благоразумие всегда основывается на памяти, но потому, что эти животные всегда так совершенны, что причастны памяти. Мы также можем добавить, что сами эти животные, благоразумные своей природой, делаются еще более благоразумными памятью вещей, кои они испытали. И этим способом можно было бы сказать в благоприятствование второго суждения, что само природное чутье тогда наиболее заслуживает имени благоразумия, когда память о вещах есть [в них] как бы выпестованная и совершенная; но об использовании слова достаточно этих сказанных.