– Почему ты дрожишь? – осведомился Грандкорт, застегнув вторую сережку. – Надень побольше мехов. Терпеть не могу смотреть на женщину, которая входит в комнату и дрожит от холода. Если уж ты моя жена, то постарайся вести себя достойно.

Эта воинственная речь прозвучала вполне убедительно, и Гвендолин заставила себя собраться с силами. Только для нее вокруг бриллиантов витали страшные проклятия; остальные же увидели красивую молодую леди в прекрасных драгоценностях, которые ей чрезвычайно шли, а Грандкорт мысленно отметил, что жена слушается поводьев.

– Да, мама, я вполне счастлива, – заявила Гвендолин, вернувшись в Диплоу. – Райлендс ни капли не разочаровал. Поместье намного больше и красивее этого. Тебе не нужно еще денег?

– Разве ты не знаешь, что в день свадьбы мистер Грандкорт оставил мне письмо? Я буду получать восемьсот фунтов в год. Он хочет, чтобы я оставалась в Оффендине, пока вы здесь, в Диплоу. А если неподалеку от Райлендса найдется симпатичный коттедж, потом мы с девочками сможем жить там без особых затрат. Тогда скорее всего бо́льшую часть года ты будешь рядом.

– Мы должны предоставить это мистеру Грандкорту, мама.

– О, конечно. Необыкновенно мило с его стороны пообещать платить за Оффендин до июня. Мы сможем прекрасно обойтись без слуг. Оставим только Крейна для работы в саду. Добрая мисс Мерри останется с нами и поможет вести хозяйство. Вполне естественно, что мистер Грандкорт намерен поселить меня в хорошем доме неподалеку от вас, и отказаться я не могу. Значит, он ничего тебе не сказал?

– Нет. Должно быть, хотел, чтобы я услышала об этом от тебя.

На самом деле Гвендолин беспокоила судьбы матушки, однако она не смогла преодолеть робость и обратиться к мужу с простым вопросом. Теперь же она чувствовала себя обязанной поблагодарить его за заботу.

– Очень приятно, что ты обеспечил маму. Ты взвалил на свои плечи нелегкий груз, женившись на девушке, у которой нет ничего, кроме родственников.

Грандкорт небрежно ответил:

– Не могу же я позволить ей жить так, как будто она мать лесника.

«По крайней мере он не жаден, – подумала Гвендолин. – Моя свадьба принесла пользу хотя бы маме».

Гвендолин часто сравнивала свое нынешнее положение с тем, что было бы, если бы она не вышла замуж, и старалась убедить себя, что жизнь вообще не спешит никого радовать. Если бы она не приняла предложение Грандкорта, то сейчас оглядывалась бы назад с тем же горьким чувством, которое безуспешно пыталась прогнать. Мрачность матушки, которая так раздражала прежде, теперь представлялась Гвендолин естественным настроением замужней женщины. Да, она все еще надеялась, что сможет устроить жизнь иначе, однако теперь это «иначе» означало только то, что она будет стойко переживать неприятности – так, чтобы никто о них не заподозрил. Гвендолин постоянно обещала себе, что со временем привыкнет к сердечным ранам и найдет новые возможности забыться в радостных ощущениях так же легко, как иногда, в утренние часы, забывалась в скачке верхом. Она могла бы пристраститься к игре. В Лебронне рассказывали истории о светских дамах, подверженных азарту. Сейчас, издалека, это занятие казалось скучным, но кто знает: может быть, если снова начать играть, страсть проснется? Кроме того, она могла получать удовольствие, поражая своим блеском общество, чем занимались в городе знаменитые красавицы, мужья которых могли позволить себе хвастаться женами. Все мужчины поклонялись им: они обладали великолепными экипажами и туалетами, появлялись в общественных местах, вели недолгие беседы и оттачивали собственное совершенство. Если бы только она могла испытывать острый интерес к этим удовольствиям, как раньше! А что касается возможности разнообразить семейную жизнь романтическими похождениями, о которых она имела представление только по французским романам, то поклонники, готовые приспосабливаться к ее предполагаемым вкусам, вызывали у нее только скуку и отвращение. Много безрассудного и греховного совершается без удовольствия, но нельзя мечтать о чем-то, если не надеешься на какую-нибудь радость, а Гвендолин утратила способность надеяться. Уверенность в себе и в своей счастливой судьбе сменилась раскаянием и страхом. Она больше не доверяла ни себе, ни будущему.