– Вы не знаете, что направило меня к вам и свело нас вместе в эту минуту, – заговорил он.

– Я терпелив, – ответил Деронда, – и готов выслушать все, что вы сочтете нужным изложить.

– Вы видите, что я умираю, – спокойно, словно экономя силы, продолжил Мордекай. – Вы видите и то, что я напоминаю человека, стоящего в полосе отчуждения, чьи речи будут встречены с жалостью и сочувственными вздохами. День заканчивается – свет тускнеет, и скоро мы уже не сможем различить друг друга. Но вы пришли вовремя.

– Я очень рад, что успел, – с чувством ответил Деронда. Он не сказал: «Надеюсь, вы во мне не ошибаетесь», – решив, что само слово «ошибаетесь» в эту минуту прозвучало бы жестоко.

– Однако скрытые причины, побудившие меня обратиться к вам, возникли давным-давно, – продолжил Мордекай. – Все началось в юности, когда я учился в другой стране. Тогда дорогие сердцу идеи явились потому, что я был евреем. Я должен был их осуществить потому, что чувствовал, как в груди бьется сердце моего народа. Эти идеи наполнили мою жизнь: вместе с ними я заново родился. Я воспринимал это сердце, эти руки, – он пылко прижал к груди, а потом вытянул перед собой бледные иссохшие руки, – сон и бодрствование, работу, которой кормил свое тело, и пейзажи, которыми радовал взор. – Все это я воспринимал как топливо для божественного огня. Но тогда я поступал так, как поступает человек, бесцельно скитавшийся по миру и начертавший свои мысли на скалах. А прежде чем я успел исправить ошибку, пришли тревога, тяжелый труд, болезнь и заковали меня в железные цепи, разъедающие душу. Тогда я спросил себя: «Как сохранить свой дух, чтобы он не погиб вместе с телом?»

Мордекай умолк, чтобы восстановить потраченные на горячий монолог силы и обуздать волнение. Деронда не осмелился произнести ни слова: тесное пространство заполнила благоговейная тишина. Вскоре Мордекай продолжил:

– Но вы можете неправильно меня понять. Я говорю не как невежественный мечтатель, постигающий старые идеи, не представляя, что они устарели; не как человек, никогда не прикасавшийся к великому источнику мирового познания. Англия – родина моего бренного тела, однако истинная моя жизнь была вскормлена в Голландии, у ног брата матери – ученого раввина. После его смерти я отправился учиться в Гамбург, а потом в Геттинген, чтобы глубже понять как свой народ, так и неиудейский мир, и испить знание из всех источников. Я был молод, свободен. И не испытывал крайней нужды, но выучился ремеслу, сказав себе: «Пусть моя судьба сравнится с судьбой Иехошуа бен Ханания[61]; после страшного погрома он зарабатывал на хлеб изготовлением иголок, хотя в молодости пел на ступенях храма и сохранил память о днях славы. Пусть мое тело существует в бедности, а руки устают от тяжкого труда – душа все равно останется храмом, где живут сокровища знаний, а в святилище таится надежда». Я знал, что выбрал. Все вокруг говорили: «Он питается мечтами», – и я не спорил, поскольку именно мечты созидают и двигают мир. Я чувствую и постигаю мир таким, каков он есть и каким его заново создаст мечта. Так что вы слушаете не того, кто бредит, неистовствуя вдалеке от сограждан.