– Что ж, ваша еврейка хороша собой, ничего не скажешь. Но где же ее еврейское нахальство? Выглядит скромной, словно монашка. Полагаю, научилась разыгрывать роль.

Деронда испытывал в отношении Майры то же чувство, которое в ангельские детские годы настигло его, когда сэр Хьюго спросил, хочет ли он стать великим певцом. Ему было неприятно, что на Майру смотрели как на заграничную вещь, с презрением оплаченную светской публикой. Негодование усилилось оттого, что Мордекай наверняка воспринял бы определение «еврейка» как штамп, подобный маркировке китайского шелка. В состоянии острого волнения Деронда увидел, как в зал вошла чета Грандкорт, и тут же услышал голос Ганса:

– Эта прекрасная герцогиня сошла с полотна Ван Дейка![73]

Умоляю простить Деронду за то, что в этот момент он на миг вновь ощутил прежнюю неприязнь к Гвендолин, словно она со своей красотой и слабостями была виновата в недооценке женского достоинства Майры. На восхищение склонного к эмоциональным преувеличениям Ганса Деронда саркастически ответил:

– А я-то думал, что ты восхищаешься только Береникой.

– Я ей поклоняюсь, а не восхищаюсь, – ответил Ганс. – С другими женщинами я могу вести себя греховно, а ради Береники готов стать… довольно хорошим, что намного труднее.

– Тише! – приказал Деронда под предлогом, что начинается выступление, но на самом деле ему просто хотелось прекратить неприятный разговор.

Деронда еще не слышал в исполнении Майры «O patria mia», но прекрасно знал великую «Оду к Италии» Джакомо Леопарди, в которой Италия, подобно безутешной матери, сидит, закованная в цепи, и, закрыв лицо руками, горько плачет. Майра, произносившая вдохновенные слова поэта, невольно напомнила ему Мордекая и его преданность своему народу.

Майра оправдала самые смелые ожидания. Пока звучали единодушные аплодисменты, Клезмер не поскупился на драгоценную похвалу, слышную только ей:

– Хорошо, хорошо. Крещендо получилось убедительнее, чем раньше.

Однако больше всего Майру тревожило мнение мистера Деронды: любой свой промах она восприняла бы как причиненную ему обиду. Конечно, многообещающая перспектива открылась перед ней только благодаря его стараниям, и все же выступление в его родном доме налагало особую ответственность. Майра смотрела на Деронду издалека, и он это видел, однако оставался на месте, наблюдая, как сомкнулась вокруг нее толпа ревнивых поклонников. Впрочем, вскоре все расступились, чтобы пропустить Гвендолин в сопровождении миссис Клезмер. Успокоившись насчет успеха «маленькой еврейки», Даниэль сжалился над несчастной в своем великолепии Гвендолин и даже раскаялся за минутную неприязнь, вспомнив, что она тоже нуждается в спасении, но ее спасти было намного труднее, чем решившую утопиться девушку. Деронда чувствовал, что ничем не может помочь. Не трусость ли – отвернуться, сославшись на беспомощность? Он решил при первой же возможности подойти к миссис Грандкорт и, несмотря на неприятные намеки сэра Хьюго, проявить уважение к ее доверию.