И сам Деронда, и Ганс, наблюдавшие за парой со стороны, страшно рассердились бы, узнав, что ход беседы заставил Майру признаться в своем бедственном положении. Однако ее речью руководила тонкая деликатность, которую она, возможно, не смогла бы объяснить: чувство, что никто не должен заподозрить в Деронде отношение более пристрастное или интерес менее великодушный, чем это было на самом деле. Ответ доставил Гвендолин огромное удовольствие: она не думала ни о чем, кроме того сочувствия, которое, хотя и в иной форме, получила сама. Поскольку Клезмер сел за рояль, собираясь играть, Гвендолин отошла от Майры в прекрасном расположении духа. В эту минуту она не испытывала ни малейшего предчувствия, что еврейская подопечная мистера Деронды сыграет в ее жизни более значительную роль, чем некое абстрактное совершенствование пения, возможное лишь в том случае, если досуг и настроение позволят брать другие уроки, кроме тех, которые жизнь преподносит по высокой цене.

С присущим ей резким переходом от благоразумной осторожности к смелому удовлетворению минутной фантазии Гвендолин расположилась на канапе, неподалеку от того места, где стоял Деронда. Стоит ли удивляться, что он подошел, чтобы поздороваться, и сел рядом.

Как только Клезмер закончил играть, в зале начались громкие разговоры, под прикрытием которых Гвендолин надеялась побеседовать с Дерондой на волнующую ее тему, однако в этот момент заметила, что неподалеку, прислонившись спиной к стене, стоит мистер Лаш наверняка не случайно. Гвендолин не смогла скрыть гневный румянец, но постаралась придать речи любезное безразличие:

– Мисс Лапидот полностью оправдывает все ваши похвалы.

– Вы чрезвычайно быстро это заметили, – с иронией отозвался Деронда.

– Я еще не успела обнаружить все ее достоинства, которые вы восхваляли, – возразила Гвендолин. – Но думаю, что ее пение очаровательно, да и сама она тоже. У нее прелестное личико. Полагаю, ее ждет большой успех.

Слова Гвендолин вызвали раздражение, и он не хотел на них отвечать. Гвендолин поняла, что вызвала недовольство, но говорить откровенно не позволяло присутствие Лаша. Желая избавиться от нежелательного свидетеля, она решилась на отчаянный шаг и тоже замолчала. Так они и сидели, не глядя друг на друга, и напряженность нарастала с каждой минутой – до тех пор, пока Лаш не ушел.

Гвендолин тут же произнесла:

– Вы презираете меня за искусственные речи.

– Нет, – ответил Деронда, холодно взглянув на нее. – Я считаю, что иногда это простительно, но не думаю, однако, что ваши последние слова были искусственными.