Гвендолин, в свою очередь, думала о том, что муж скорее всего за ней наблюдал и, как всегда, нашел, к чему придраться. Внутренний голос подсказывал, что ей не удалось сохранить безупречное самообладание, которое она считала идеалом, однако Грандкорт не сделал ни единого замечания и по дороге домой ограничился кратким высказыванием:

– Завтра среди прочих гостей у нас будет обедать Лаш. Держи себя прилично.

У Гвендолин неистово забилось сердце. В ответ захотелось сказать: «Ты нарушаешь свое обещание», – но не осмелилась. Гвендолин боялась ссоры до такой степени, словно предвидела, что муж способен ее задушить. После долгого молчания она произнесла тоном скорее робким, чем возмущенным:

– Мне казалось, что ты не собираешься возвращать его в дом.

– Сейчас он мне нужен, и потому, будь добра, обращайся с ним вежливо.

Оба замолчали. В семейной жизни может наступить момент, когда даже безупречный муж, бросив курить во время ухаживания, вновь достает сигару, в глубине души зная, что жене придется смириться. Мистер Лаш, если можно так сказать, представлял собой очень большую сигару.

Глава VI

Глава VI

Настало время подготовить Мордекая к откровению, что Майра его сестра и что ему предстоит переезд на новую квартиру. Деронда поделился с миссис Мейрик всем, кроме своих особых отношений с Мордекаем, и теперь она принимала активное участие в поисках подходящего жилья в Бромптоне, неподалеку от собственного дома, чтобы брат и сестра находились под ее материнской опекой. Она старательно скрывала свои хлопоты от дочек и сына. Любое неосторожное слово могло дойти до Майры и возбудить тревожное подозрение, а миссис Мейрик и Деронда желали сначала обеспечить ее независимость. Возможно, миссис Мейрик испытывала двойственное чувство к замечательному, судя по описаниям Даниэля, Мордекаю; несомненно, если она и радовалась предполагаемому счастью Майры, то только благодаря слепой вере в слова Деронды. Болезнь Мордекая возбуждала в ней особую нежность, но как она могла сочувствовать его идеям, которые, по правде говоря, считала не более чем еврейским упрямством? Как могла радоваться появлению в своем узком семейном кругу человека, выражающегося таинственными намеками, подобно шотландским пуританам в романах Вальтера Скотта? Ум ее был лишен прозаичности, однако все романтическое и необычное нуждается в некотором обустройстве в реальной жизни. Мы допоздна читаем увлекательные истории о Будде, святом Франциске или Оливере Кромвеле[75], но обрадуемся ли, если кто-нибудь из них нанесет нам визит или, больше того, объявит себя новым родственником или другом? Это совсем иное дело. К тому же, как и дети, миссис Мейрик надеялась, что страстная приверженность Майры иудаизму медленно, но неотвратимо угаснет, растворившись в потоке сердечного общения с новыми друзьями. В действительности в глубине души она тайно мечтала, чтобы продолжением истории стало не воссоединение с еврейскими родственниками, а счастливое исполнение надежд, которые она с материнской прозорливостью разгадала в душе сына. И вот внезапно появился истовый брат, способный погрузить сознание Майры в бездонную глубину еврейского чувства. Не сдержавшись, она сказала Деронде: