– Любое, какое пожелаешь. – Отодвинув тарелку, Грандкорт откинулся на спинку стула и посмотрел на жену взглядом ящерицы, не переставая при этом теребить уши сидящего на коленях крошечного спаниеля (Гвендолин невзлюбила собак за то, что они к нему подлизывались). – Не понимаю, с какой стати леди учиться пению? – продолжил он лениво. – Любители выставляют себя на посмешище. Леди не должна рисковать петь на публике, а слушать ее вопли дома тем более не хочется.

– Я люблю откровенность. Именно в ней заключено огромное обаяние мужа, – отозвалась Гвендолин, характерным движением вскинув подбородок и подняв на вилке креветку. Смотреть в ее вареные глаза оказалось приятнее, чем в глаза Грандкорта. – И все же, – добавила она, проглотив унижение, – надеюсь, ты не будешь против, если мисс Лапидот выступит на нашем вечере четвертого числа? Я думала ее пригласить. Ты же знаешь: она пела у леди Брэкеншо и у леди Рэймонд, – а они придают музыке большое значение. Мистер Деронда – сам музыкант и первоклассный знаток – говорит, что для домашних концертов трудно представить пение лучше, чем у нее. По-моему, его мнению можно доверять.

Таким образом Гвендолин хотела метнуть в огород мужа маленький камешек.

– Очень неприлично со стороны Деронды повсюду расхваливать эту особу, – безразличным тоном заявил Грандкорт.

– Неприлично? – покраснев, воскликнула Гвендолин и снова посмотрела на мужа. Пораженная откровенным намеком, она даже не задумалась о том, что обвинение может быть ложным.

– Да. Тем более что леди Мэллинджер оказывает ей покровительство. Ему следовало бы держать язык за зубами. Мужчины отлично понимают, что их связывает.

– Те мужчины, которые судят о других по себе, – резко отозвалась Гвендолин и тут же побледнела от ужаса.

– Разумеется. И женщина должна принять их суждение, иначе с головой окунется куда не следует, – ответил Грандкорт, сознавая, что пытает жену клещами. – Полагаю, ты считаешь Деронду святым.

– Бог мой! Конечно, нет! – возразила Гвендолин, призывая на помощь всю свою выдержку. – Я считаю его не таким чудовищем, как многие другие.

Она встала, неспешно отодвинула стул и вышла из комнаты с видом пьяного, который хочет казаться трезвым. Запершись в спальне, она медленно опустилась в кресло и некоторое время сидела неподвижно. Даже прочитав письмо миссис Глэшер, она не испытала более жестоких чувств, чем сейчас. Внезапно Деронда перестал быть тем, кого она в нем видела, и превратился в призрака. Прежде чем Гвендолин успела задуматься, правда это или вымысел, призрак охватил ее, подобно боли, и лишил способности сопротивляться, напомнив, на каком шатком основании держится ее вера в Деронду, как мало она знает о его жизни, как наивно ее откровение. Его упреки и суровость показались такими же отвратительными, как вся поэзия и возвышенные теории, в чем бы они ни заключались, а красивое лицо предстало маской, самой неприятной из всех свойственных мужчинам.