Испуганная неожиданным замечанием, миссис Дэвилоу ответила после минутного размышления:

– Нет, дорогая, кое-что ты получишь. Сэр Хьюго знает о завещании все.

– Это ничего не решает, – резко возразила Гвендолин.

– Напротив, дорогая. Сэр Хьюго сказал, что ты получишь две тысячи фунтов в год и дом в Гэдсмере.

– То, что я получу, зависит от того, что я приму, – ответила Гвендолин. – Вы с дядей не должны пытаться навязать мне свое мнение. Ради твоего счастья я сделаю все, что смогу, но только не лезьте в мои отношения с мужем. Тебе достаточно восьмисот фунтов в год?

– Более чем достаточно, дорогая. Совершенно необязательно давать так много. – Миссис Дэвилоу помолчала и спросила: – Тебе известно, кому предназначены поместья и остальные деньги?

– Да, – ответила Гвендолин и взмахнула рукой, показывая, что не желает говорить на эту тему. – Мне известно все. Решение абсолютно правильное; больше об этом не упоминай.

Матушка молча отвела взгляд, погруженная в размышления. Какое отчаяние, должно быть, пережила дочь и сколько страданий ей предстоит вынести в одиночестве молчания! Гвендолин наблюдая за матерью и слегка сожалея о собственной категоричности, попросила:

– Сядь возле меня, мама, и не страдай так безутешно.

Миссис Дэвилоу послушалась, напрасно пытаясь скрыть подступавшие слезы. Гвендолин доверчиво склонилась к ней:

– Я собираюсь стать очень умной. Да, правда. И доброй. Такой доброй, милая старенькая мама, что ты меня не узнаешь. Только не плачь.

Гвендолин уже решилась спросить Деронду, следует ли принять деньги мужа и можно ли ограничиться суммой, необходимой для поддержки матери. Ради высокого мнения Деронды бедняжка была готова сделать все, что угодно.

Сэр Хьюго с дружеской настойчивостью предложил, чтобы мать и дочь отправились вместе с ним на Парк-лейн и провели там время до окончания траура. Заверив, что летом город – самое тихое место, он предложил сразу забрать из дома на Гросвенор-сквер все принадлежавшие Гвендолин вещи. Ни одно предложение не могло устроить ее больше, чем приглашение остановиться на Парк-лейн. Она понимала, что там будет проще встретиться с Дерондой, – оставалось лишь придумать, как передать ему письмо с просьбой прийти к ней. Поняв, что миссис Грандкорт знакома с завещанием, по дороге в Англию сэр Хьюго отважился завести речь о ее будущей жизни, время от времени, словно между прочим, упоминая об относительно благоприятных перспективах и вообще всячески стараясь представить положение вдовы в благопристойном, но в то же время жизнерадостном свете. Ему казалось, что, узнав о несправедливом распоряжении покойного супруга, вдова должна держаться с терпеливым достоинством: чтобы окружающие не подумали, будто она выглядит печальной потому, что муж оставил ее в бедности. Благодаря неожиданному избавлению его поместий, равно как и сочувствию Гвендолин, баронет держался с ней по-отцовски, называл ее «моя дорогая», а обсуждая с мистером Гаскойном преимущества и недостатки Гэдсмера, говорил о том, что «мы» можем сделать для блага поместья. Бледная Гвендолин сидела в молчании, в то время как сэр Хьюго, поворачиваясь то к миссис Дэвилоу, то к мистеру Гаскойну, без устали рассуждал о том, что, возможно, миссис Грандкорт предпочтет сдавать дом вместо того, чтобы жить там самой. В таком случае он считал разумным предложить долгосрочную аренду кому-нибудь из угольных промышленников. Сэр Хьюго представлял поместье достаточно хорошо, чтобы понимать, что оно вполне удобно и уютно – особенно для человека, занятого разработкой угольных карьеров.