– Это решение огорчает меня тем больше, – признался мистер Гаскойн, – что в роли отца невесты я проявил абсолютное доверие к очевидному благосостоянию мистера Грандкорта и не оговорил в брачном контракте определенных условий содержания для его жены. В тех обстоятельствах подобное поведение показалось мне оправданным. Возможно, вы сочтете меня виновным.

– Нет, виновным не сочту. Доверие неизменно вызывает у меня уважение. Но позвольте дать вам совет: выдавая замуж следующую племянницу – даже за самого архиепископа Кентерберийского, – для начала свяжите его по рукам и ногам. Но что касается миссис Грандкорт, могу сказать лишь одно: сочувствую ей особенно глубоко, так как подозреваю, что с ней обращались дурно. Надеюсь, вы посоветуете племяннице рассчитывать на меня как на друга.

Так говорил благородный сэр Хьюго в глубоком возмущении оттого, что молодая красивая вдова Хенли Мэллинджера Грандкорта стала обладательницей жалких двух тысяч фунтов в год и дома в безнадежно испорченной угледобычей местности. Разумеется, священнику подобный доход казался менее убогим, однако в этом разговоре он значительно острее, чем баронет, осознал унижение, которому подверглась как сама Гвендолин, так и ее ближайшие родственники из-за открытого – более того, демонстративного – признания связи Грандкорта с миссис Глэшер. Подобно всем примерным мужьям и отцам мистер Гаскойн воспринял оскорбление умом женщин, которых оно затронуло особенно остро. Таким образом, испытанное в момент разговора раздражение оказалось значительно легче того, которое достойный пастор испытал, передавая суть завещания миссис Дэвилоу и думая о непосредственной реакции Гвендолин, когда бы матушка ни сочла нужным сообщить ей новость. Почтенный священник пребывал в невинной уверенности, что племяннице ничего не известно о существовании миссис Глэшер. В отличие от дядюшки матушка Гвендолин сразу нашла объяснение многим словам и поступкам дочери, до и после помолвки казавшимся загадочными, и пришла к выводу, что каким-то непостижимым образом бедняжка узнала о существовании любовницы и детей. Она возлагала большие надежды на сердечное откровение Гвендолин по пути в Англию. Возможно, именно тогда удастся узнать, насколько далеко простиралась осведомленность Гвендолин, и подготовить ее к грядущему разочарованию. Однако хлопотать ей не пришлось.

– Полагаю, мама, ты не ждешь, что теперь я стану богатой и знатной, – заявила Гвендолин вскоре после разговора матери с мистером Гаскойном. – Не исключено, что я вообще ничего не получу.