– Я буду разговаривать с вами больше, чем прежде, – с нежной настойчивостью продолжил Деронда, выпуская безжизненные ладони и поднимаясь с колен. – Если бы мы виделись чаще, то острее чувствовали бы различия и постепенно отдалялись друг от друга. Наверное, это последняя наша встреча, но мысленно мы станем ближе.

Гвендолин промолчала, но машинально тоже встала, чувствуя, что спустя миг он уйдет: удержать его невозможно.

Деронда не находил слов. Он знал, что расставание пройдет без объяснений, однако не мог сделать шаг к двери. Наконец Гвендолин посмотрела на него, и он протянул ей руку. Она сжала ее и сказала то, о чем думала:

– Вы были очень добры ко мне. Я этого не заслужила. Я постараюсь… постараюсь жить. Я буду думать о вас. Разве я совершила что-то доброе? Нет, только причинила зло. Я не хочу причинять вам зло. Для меня будет лучше…

Закончить фразу она не смогла: помешали не рыдания, а внезапная дрожь. Груз честности оказался слишком тяжелым.

Гвендолин поцеловала его в щеку, и он точно так же поцеловал ее. Держась за руки, пару мгновений они смотрели друг на друга, потом Деронда развернулся и вышел.

Спустя некоторое время в комнату заглянула миссис Дэвилоу и нашла дочь неподвижно сидящей в кресле.

– Гвендолин, дорогая, ты кажешься совсем больной, – проговорила матушка, склонившись над ней и тронув холодные руки.

– Да, мама. Но не бойся, со мной ничего не случится, – ответила Гвендолин и истерически разрыдалась.

Миссис Дэвилоу убедила дочь лечь в постель и села рядом. Весь день и всю ночь Гвендолин то и дело принималась рыдать, однако всякий раз взывала к матери:

– Не бойся. Я буду жить. Я хочу жить.

В конце концов она уснула, а утром, открыв глаза, внимательно посмотрела на мать и произнесла:

– Ах, бедная мама! Ты всю ночь просидела возле меня. Не страдай. Я обязательно буду жить. И стану лучше.

Глава XIII

Глава XIII

Среди благословенных ощущений любви вряд ли найдется более изысканное, чем осознание, что, соединяя свою жизнь с жизнью любимого человека, мы получаем возможность дарить счастье, приносить успокоение в трудностях и даже скрашивать мрачные воспоминания о лишениях и страданиях. Любовь Деронды к Майре была исполнена нежной заботы.

Сейчас Майра сияла подобно нежному цветку в теплом солнечном свете довольства: любые возможные печали казались ей частью той жизни с Дерондой, которую она не могла назвать иначе, как хорошей. А он замечал сдержанную радость, придававшую ее движениям новую грацию, любовался привычной позой спокойствия и с восторгом думал, что счастье заключается уже в том, чтобы избавить любимую от страданий. Майра ничего не знала о метаниях Ганса и терзаниях Гвендолин. После признания Деронды она с легкостью объяснила чувства светской леди к нему благодарной преданностью за его доброту – точно такой же, какую испытывала сама. К тому же все упоминания Даниэля о миссис Грандкорт подтверждали это предположение, хотя он касался этой темы редко и сдержанно. Майра с готовностью поверила, что жених выступил в роли спасительного ангела не только для нее, но и для многих других. Удивляло лишь то, что именно ей досталось блаженство постоянно радоваться его близости.