— Сейчас начнет бомбы скидывать, — вскочив на ноги, закричала баба, сидевшая под кустом.

— Замолчи, дура! — крикнул на нее Лукашка.

Самолет разрушил все очарование радуги. Летчик, словно устыдясь, полетел дальше, не сбросив бомбы. Он исчез так же внезапно, как появился.

Все село провожало новобранцев на станцию. Родственники их усаживались под изумрудно-свежими от недавнего дождя шатрами молодой листвы, доставали бутылки с самогоном, на разостланных на земле скатертях раскладывали закуску — точь-в-точь как на кладбище в троицын день; чокались, пили за здоровье родных и близких, пили за скорую победу над врагом, который шел отбирать у них змиевскую землю.

Вскоре из Гришина на дрезине приехали донбасские комиссары и, в ожидании состава для погрузки людей, ходили среди вооруженных, собравшихся на войну крестьян. Все были спокойны. Казалось, никому нет дела до того, что за каких-нибудь сорок верст уже плескалось мутно-зеленое половодье грозного, выступившего из берегов своих Дона. Казачьи полки приближались.

…Лука весь день не покидал отца, ходил с ним по желтоватому перрону, шуршащему раковинками, и не мог насмотреться на его лицо. Отец жилистой рукой перебирал слежавшийся пшеничный чуб сына.

— Лукашка, — твердый голос Иванова дрогнул, — если убьют меня, проживешь ты один на земле, не затопчут тебя, не сломают?

Лука сквозь слезы крикнул:

— Ну вот! Ну ясно!.. Ну, что такого, что ты уедешь? Разве я никогда не оставался один?

— Э нет, теперь не то. Может быть, мы в последний раз видимся с тобой… Но я так и знал, так и знал: ты проживешь… От этой мысли мне все легче на позициях будет…

Они в десятый раз подошли к станционной водокачке. Лука уже давно следил за тем, как от высокой кирпичной башни неумолимо справа налево темной стрелой передвигалась тень. Лука знал, что тень дотянется до багажного склада — и… тогда уже не будет с ним отца, а будет ничем не заполнимая, незнакомая пустота. Он внимательно слушал отцовы наставления, в душе клянясь выполнять их.

— Если услышишь, что меня убили, в селе не оставайся. — Отец хотел было сказать, что старый Федорец станет мстить Лукашке, но не сказал, раздумал.

Тяжело погромыхивая на стыках рельсов, подошел пустой товарный поезд. Грузились долго, а еще дольше целовали мокрые от слез лица баб.

Иванов долго смотрел на небо, тронутое по краям предзакатной желтизной. Потом крепко поцеловал Луку в губы, скороговоркой сказал:

— Ну, ну, иди, я договорился, опять перебудешь у Отченашенко. Он мне как брат родной. — Еще раз поцеловал сына и исчез, в сумеречной глубине теплушки.