На ступенях школы дядю Мишу встретил председатель временного ревкома — доктор Цыганков, подал ему широкую, в кольцах курчавых волос руку, скороговоркой попросил:

— Миша, голубчик, наконец поймали Контуженного. Допроси его как член ревкома, будь добр.

— Таких типов и без допроса не грех к стенке ставить. — Кузнец прошел в класс, из ведра на столе выпил воды, крикнул Кузинче, стоявшему на часах с охотничьим ружьем:

— Ведите!

Кузинча ввел Контуженного, грабителя и бандита, орудовавшего в городе. Контуженный, как озадаченный ученик, остановился возле черной классной доски, на которой еще сохранилось написанное мелом алгебраическое уравнение. К бандиту подошел возбужденный дядя Миша, вытянул парабеллум, тяжело выдавил:

— Ну, развязывай язык… Называй своих сподвижников. Кто вырезывал еврейские семьи на Холодной горе?

— Я ничего не знаю…

— Ты меня за нос не води. — Кузнец медленно поднес парабеллум к перекошенному лицу бандита.

Перетрусивший Кузинча раскрыл печку, принялся бросать в огонь куски изрубленной парты.

После того как увели Контуженного, в комнате долго переливался красный свет, лившийся из печки. К свету собралось человек семь дружинников. Доктор Цыганков растерянно спросил дядю Мишу, как самого отважного среди них:

— Что мы будем делать, когда придут махновцы?

Вертлявый ювелир Говор, будто вопрос относился к нему, сказал:

— Мы соберем контрибуцию и отдадим в наложницы батьку красавицу Алю Томенко… Или еще лучше: женим Махно на еврейке, и тогда прекратятся погромы. Клин вышибают клином.

— Опять вы со своими непроходимыми глупостями! — Цыганков схватился за голову.

— Мы представляем сейчас в городе выборную власть, и наша задача удержать Махно от погромов, грабежей и насилий. Я запрещаю кому бы то ни было стрелять в махновцев, — приказал дядя Миша.

— Посмотрим. Во всяком случае, хуже, чем при белых, не будет, — философски разрешил спор Цыганков.

— Знаете, кто мы такие? — Из темного угла поднялась седобородая фигура старого еврея. — Мы — трибунал смерти. Заседая здесь, мы сами подписали свой приговор. Нам нет спасения ни от белых, ни от Махно, а красные далеко… В городе — прекрасная молодость, наши дети, обреченные на смерть. Слава им, что они готовятся умереть с оружием в руках, иначе их перережут, как ягнят. Придет блаженный час, и над нашими могилами грянет «Интернационал», и будут цвести самые голубые на свете Петровы батоги — есть такие цветы, так их называют мужики, — закончил старик.

— Расходился дед, будто святой пророк. Я слышал — вы музыкант? Вот бы сейчас послушать «Интернационал», а смерть дело последнее. — Кузнец поднялся.