До боли в глазах Кирилл Георгиевич всматривался в разбегавшуюся толпу, надеясь еще хоть раз увидеть лиловый шарф. Но толпа, удаляясь, сливалась в одно темное расплывчатое пятно.

«Капитан Сакен» вышел из бухты, развернулся за пустынной Суджукской косой и, набирая ход, взял курс к берегам Крыма. Следом за ним, подняв королевские флаги, шла английская эскадра, а еще дальше — французские миноносцы.

Змиев плотнее завернулся в пальто, но не мог согреться: душа его окоченела. Он поймал себя на том, что стоит на корме и по-прежнему держит в руках круглую желтую коробку со шляпой балерины. Это было все, что осталось от нее. Не раз он думал, что эта связь, причинившая ему так много страданий, неизбежно оборвется когда-нибудь. Но мог ли он предполагать, что она оборвется так внезапно и так страшно? Нет, не любила его Нина Белоножко…

Кирилл Георгиевич болезненно улыбнулся и, чтобы навсегда освободиться от прошлого, оставленного на берегу, решительно швырнул коробку в зеленый бурун, пенящийся за миноносцем, над которым с криком летели чайки.

— Прощай, Нина!

Маленькая капризная женщина была ему дороже сына, который еще дрался в Новороссийском порту, дороже всей России.

На корме стоял офицер в морском кителе, держал у глаз цейсовский бинокль. Змиев бросился к нему.

— Дайте мне на минутку бинокль.

Офицер снял бинокль с шеи.

— Хотите в последний раз взглянуть на русскую землю?

— Мы держим курс на Крым, а Крым ведь тоже русская земля.

— А я полагал, что мы идем в Турцию.

Кирилл Георгиевич приложил бинокль к глазам, все еще надеясь увидеть Нину, но увеличительные стекла вырвали из толпы фигуру рабочего, похожего на механика Иванова. Рабочий снял со столба на пристани трехцветный флаг, разорвал его и, стащив сапоги, начал обвертывать ноги полотнищами флага, будто онучами.

Это было настолько страшно, что Змиев тотчас же отдал бинокль офицеру и, опустив руки, отвернулся.

Мимо на полном ходу прошел назад к берегу миноносец «Пылкий».

— Что они, сдаваться пошли? — спросил морской офицер.

— Кутепов приказал подобрать остатки третьего Дроздовского полка, прикрывающего посадку, — услышал Змиев за спиной чей-то ответ.

«Уцелел ли Георгий?» — подумал Кирилл Георгиевич, но сердце не шевельнулось в нем, он подумал о сыне как-то безразлично, отвлеченно. Только Нина жила в его душе — странная, безумная, бесконечно дорогая женщина, ушедшая навстречу новой своей судьбе.

XXVI

XXVI