— Вы что, сдурели? Прохлаждаетесь тут!

— А почему бы нам и не прохлаждаться?

— На этом берегу Днепра, за двадцать верст отсюда, конная армия белых.

Всадник не шутил. Голова его, повязанная окровавленным, черным от пыли бинтом, была явным тому доказательством.

— Видно, Врангель этим макаром хочет вновь вернуть себе Каховку, связавшую его по рукам и ногам. Да оно и понятно: Каховка срывает все его попытки наступать в глубь территории. Он боится нашего удара в тыл со стороны Каховки. — Всадник приложил раненую руку к сломанному козырьку и тронул ногой потного, измученного коня.

— Вот это номер! — сказал Лука и бегом кинулся на станцию, к своему бронепоезду.

— Приготовьтесь к отступлению, — приказал командир батареи своим зенитчикам и на мотоцикле умчался в город.

В городе, стоящем в стороне от дороги, по которой двигались отступающие войска, никто не знал о появлении белых на правом берегу Днепра. Только полоски бумаги на окнах придавали милым, утопающим в зелени улицам военный вид.

Командиру поверили не сразу. В ревкоме кто-то спросил:

— Да ты откуда, дружок, сорвался?

Сказавший засмеялся, но смех был натянутый, не к месту, никто его не поддержал.

В Никополе, с каждым часом нарастая, ширилась паника. В ближайших селах мобилизовали подводы, стали вывозить из города снаряжение, продовольствие, семьи партийных и советских работников.

Ночью на бронепоезде не спали. Опираясь на орудия, слушали доносимые ветром выкрики подводчиков, женский плач, торопливый стук подвод.

Помрачневший Рашпиль свирепо выругал Троцкого, достал из своего обклеенного открытками сундучка газету, сказал красноармейцам:

— Вот послушайте, как оправдывается Троцкий. — Он поднес к глазам газету, густо исчерканную красным карандашом, прочел: — «Врангелевский фронт может стать важным и значительным только при условии побед на польском фронте… Мы говорили себе: он, этот крымский партизан, который соединится с украинским партизаном Махно, он продвинется на север, может быть на сто верст, возьмет Александровск, Орехов, Херсон, Екатеринослав… Но большей опасности нам там не грозит». — Рашпиль поправил карбидовую лампу. — Вот он вам, результат близорукой стратегии. — Рашпиль протянул руку в сторону города. — Все, что там дышит сейчас, все это завтра погибнет.

— Говорят, Троцкий с меньшевиками якшался? — спросил кто-то из темноты.

— Лысым телок родился, лысым и сдохнет, — ответил Баулин, все еще опекающий Лукашку.

Утром с бронепоезда заметили белых. В окружья бинокля видел Лука исправных коней, круглые кубанки, трехцветные нарукавные шевроны.