Ей хотелось сказать Иванову что-нибудь теплое, провести рукой по голове, поцеловать спутавшиеся пряди волос. Но он движением руки отпустил ее.

Не заходя домой, по знакомой тропинке отправилась Даша к Днепру. По речной равнине ветер, торопясь, гнал белогривое стадо низеньких волн. Бичами хлопали выстрелы. Даша разделась, чалмой повязала на голове одежду, вошла в холодную воду и, подхваченная течением, поплыла. Вдоль берега вспыхивали желтенькие светлячки ружейных выстрелов.

В ту же ночь Дашка ночевала у своего деда. Он разрезал для нее красный арбуз, подернутый в середине изморозью, поставил чашку прозрачного меда.

— Вот бы угостить этим медом Иванова!

— А кто он такой будет? — прислонив ладонь к волосатому уху, спрашивал дед.

Даша рассказала.

— Что ж, пусть приходит. Туда никто ему не понесет, не свят вечер.

В этих словах высказал дед свою обиду на командира полка. Уж очень долго он не может отвоевать этот берег, на котором белые запретили ловить рыбу.

Два дня Даша бродила по знакомым плавням, собирала вязанки хвороста и ничего не пропускала мимо глаз. Белоармейцы грубо шутили с ней, иногда гнали.

На третий день, ночью, когда Даша переплывала Днепр, ее заметили белые. Едва не утонув под обстрелом, она добралась до берега, а через час уже стояла перед Ивановым. Он внимательно выслушал длинный ее рассказ.

— Сильно устала? — спросил Иванов.

— Нет, не сильно.

— Ложись спать. Ночью поведешь на Каменку мой полк. — Командир сказал это так, словно посылал ее к соседке за кувшином молока.

Даша легла в комнате штаба на расстеленную попону. Иванов накрыл ее своей во многих местах простреленной шинелью. Любопытство Даши было возбуждено, ее охватила судорожная веселость, замирало сердце. Она с трудом заснула, бессмысленные видения сменялись одно за другим.

На колокольне пробило двенадцать, когда Лука разбудил Дашку. Кружевные облака занавесили звезды. Полк стоял у Днепра, дожидаясь, когда саперы закончат наводку понтонного моста. Говорили вполголоса, шутили. Всеми овладело беззаботное настроение, желание поскорей ввязаться в бой. Через два часа переправились на ту сторону. Минуя высмотренные дозоры белых, повела Дашка людей через плавни. Рядом с ней, поддерживаемый под руку адъютантом, шел раненный в плечо Иванов.

Стояла такая тишина, что слышен был шелест высокой высохшей травы под ногами. Полк пробирался берегом небольшой речонки, разлившейся от недавнего ливня. Дашка шла впереди, изредка из-под ног ее взмывала белая чайка, заставляла вздрагивать; птица кружилась над людьми, потом или садилась на песчаный берег, или, перевернувшись в воздухе, делала быстрый круг, исчезала из глаз. Пахло водой, травами, рассветным туманом. Дашка прислушивалась к едва уловимому в траве шороху красноармейских шагов, поглядывала на Иванова, но на лице его не отражалось той тревоги, которую она чувствовала в себе. В темноте кусты казались ей двуколками белых, а маленькие деревья — вражескими часовыми.