— Какой он из себя? Хотя бы взглянуть довелось.

— Поглядишь ишшо, дядя, до моря ехать далеко, — вмешался в разговор молоденький красноармеец, проводя мимо них мослаковатого артиллерийского коня, припадающего на переднюю ногу.

— Что ты — до моря! Христос с тобой. Я и так за сто верстов от дома отбился.

— Ничего, назад будешь возвертаться — соли наберешь, соль в Крыму дюже дешевая, — крикнул с соседнего воза чубатый малый.

— А я видал его, — сказал Лукашка.

— Хвастаешь.

— Ей-богу, видал.

Лука живо вспомнил митинг на станции Синельниково, огненный закат, предвещавший ветреный день. На фоне заката на орудийном лафете стоял Фрунзе, говорил речь бойцам. Лука пробрался вперед. Прямо перед собой видел он главнокомандующего с непокрытой головой, румяное лицо в бороде, свисающие усы, приподнятую левую бровь, короткий нос и яркие глаза. Фрунзе что-то говорил, Лука не слышал что, но знал, это были ясные, простые слова о том, как надо жить, бороться и побеждать. Мальчик чувствовал ток живого отклика, бегущий по телам людей. Так это иногда бывает в тихую погоду, когда вдруг без ветра подымается невольный трепет листвы. После короткой речи пролетарского полководца тысячи людей закричали, захлопали ладошами, затопали сапогами, подняв с земли тяжелое облако пыли.

Все это Лука, запинаясь, рассказал слушавшим его красноармейцам. Подошло еще несколько человек, попросили рассказать все сначала. Лука рассказал — складнее и лучше, чем в первый раз.

— Кто же он такой, что генералов побить собирается? — снова спросил любознательный возчик. — Генерал для того и генерал, чтобы воевать. Всю науку эту смертоубойную вдоль и поперек превзошел… Должность какая у Фрунзе будет?

— Коммунист. Стало быть, с любой должностью справится, — ответил за Луку красноармеец, надвигая на лоб папаху шпанского меха.

Вокруг, будто марево в знойный день, висели многоголосый шум, говор людей, конский топот, дребезжание телег. И наплывали запахи выцветших трав, соломы, лошадиного пота.

— Что ж, и ты в бой пойдешь? — спросил красноармеец Луку, снял с головы папаху, достал из прохудившейся подкладки бумагу и, зачерпнув из кармана шинели щепоть махорки, принялся крутить цигарку.

— Пойду!

— Сомнут тебя, цветочек, преждевременно. — Возчик жалостливо, как на покойника, посмотрел на мальчика.

По улице прорысил загорелый усатый Городовиков в серой бекеше и курчавой шапке с цветным верхом. Недалеко ударили из орудия. В маленьких крестьянских окнах по-комариному отозвались стекла.

Приближались сумерки. Комдив Лифшиц отдал распоряжение зажечь костры. У невысокого огня, пожимаясь от холода, подложив под себя шинель, лежал Лукашка, вокруг сидели красноармейцы, вполголоса пели. Вдруг Лука вспомнил: сегодня ему исполнилось пятнадцать лет. Он уже комсомолец, занимает должность помкомвзвода в одной из рот отцова полка.