«Солдаты и офицеры Перекопского гарнизона!

Посмотрите вокруг себя и к себе в тыл: разве вы не видите, что ваша цель войны — «спасение и возрождение России» — превращается в закабаление ее «союзниками» и капиталистами!

…Ведь вы же в большинстве пролетарии, крестьяне, рабочие — не заинтересованы в бойне, хотите вновь жить спокойной жизнью. Если это так… предлагаю вам, солдаты и рядовое офицерство, немедленно составить революционный комитет и приступить к сдаче Перекопа… О принятии этих решений немедленно довести до моего сведения поднятием красного флага и высылкой парламентеров, которым идти безбоязненно».

Прокламация была подписана Фрунзе. Лука вспомнил, как еще до революции в Чарусе отец писал и печатал прокламации, а он, мальчишка, вооружившись банкой клейстера из ржаной муки, расклеивал их ночью на заборах и стенах домов.

Мальчик уже тогда знал, что прокламации — сильное оружие партии.

В четыре часа дня, наблюдая за Турецким валом в бинокль, Фрунзе на одном из участков фронта увидел парламентера с условленным флагом.

Надо было навстречу ему отправить своего парламентера, у которого хватило бы мужества пройти по открытому, ничем не защищенному полю к Турецкому валу, все подступы к которому врангелевцы держали под огневой завесой.

Впереди Фрунзе, опираясь на короткий кавалерийский карабин, стоял Лукашка и смотрел в сторону белых. Командующий признал в нем ночного ординарца, и выбор его остановился на Лукашке.

— Позовите-ка мне этого молодого человека, — приказал он Сиротинскому.

Лукашка явился. С замирающим сердцем взял под козырек. С минуту Фрунзе смотрел подростку в глаза, потом передал ему плотный конверт с приказом, который следовало доставить парламентеру белых.

— А дойду ли я до белых? — спросил Лукашка.

Фрунзе откровенно ответил:

— Как знать? Могут убить еще до вала… Беретесь ли вы за это поручение?

— Умирать — дело солдатское, — не дрогнув, ответил юноша словами, вычитанными из какой-то книжки.

— Дело красноармейское — жить и бить врага… Идите! — раздраженно сказал Фрунзе.

И Лукашка пошел. Он шагал один на виду двух войск, испытывая почти то же чувство, которое владело им на льду, когда он шел на кулачки в Чарусе. Лука старался дышать спокойно, ни о чем не думать. Земля утратила свои степные запахи, над нею стоял серный запах гари. Даже розоватые на закате блестки мороза мало красили ее.

Между убитыми валялись раненые, они бредили, просили воды; один из них схватил Лукашку за ногу, сорвал обмотку. На ничейной полосе, разделяющей два лагеря, Лука вспугнул стаю воронья. Озлобленно каркая, черные птицы лениво поднялись и тяжело опустились невдалеке. Встречались большие куски земли, сплошь пропитанные подмерзлой кровью.