Полк Иванова, в котором на положении бойцов остались Лукашка и Дарья, входил в дивизию Лифшица. Дивизия расположилась в районе станции Апостолово, слева от нее Вторая Конная армия занимала Никополь, еще левее и ниже — Четвертая армия, а за ней, почти у Ногайска, — Тринадцатая армия. Справа, в Снегиревке, стояла Первая Конная, пришедшая с польского фронта, а ниже ее, в Береславе, — Шестая армия. В этих армиях не было слабых, ненадежных, не верящих в свое дело людей. Войска красных расположились дугой. Самой высокой северной точкой ее был Никополь.

В ночь на 25 октября Иванов, к тому времени вернувшийся из Москвы, отыскал Дашу. Она бездумно лежала на возу, подбив под себя пышную охапку сена. Механик сел рядом, не замечая, как вспыхнули ее щеки, задрожала рука.

— Наступать завтра будем…

— Слыхала.

— Не боишься? Многих не досчитаемся после боя.

— Одно плохо — ребенка у меня нету, только дите от смерти спасти может.

— Почему так?

— Да так. Помрешь — дите останется. Кровь-то одна, а человек только кровью и жив.

Из степи тянул теплый, выстоявшийся над морем ветер, припадал к многострадальной земле, доносил с вражеской стороны конское фырканье, стук колес, сплошной невнятный гул большой массы людей. Механик прислушался.

— Готовятся к встрече. Дивизии перетасовывают легко, будто карты. Обучены военной науке, — донеслось из темноты.

— Вояки из колена в колено. Отец — генерал, дед — генерал, от самого Адама все генералы…

— Послушай, — Даша сунула холодные пальцы под шинель механика, накинутую внапашку, — погрей, иззябли…

Механик не отдернул руку.

— Знаешь, ты мне эту ночь снился, — промолвила Даша и, отбросив голову, уронила ее на грудь Иванова.

Он бережно накрыл ее длинной полой шинели.

— Будто разделась я, легла спать, а ты пришел, подложил под спину руки и целуешь, целуешь… Потом ушел ты. Я проснулась, долго сидела на кровати, ждала, пока ты вернешься, наконец поняла, что вовсе тебя и не было и все это только сон. Тогда я заснула снова, и снилось мне, будто дождь идет, и вроде не дождь, а растет такое жито высокое, до самого неба, а я иду над пропастью, а внизу цветов такая сила, ты и представить себе не можешь. Не знаю, как я туда попала, только нарвала цветов охапку и поднимаюсь наверх узкой тропой. Как вдруг летит навстречу на лихом коне какой-то парубок, веселый и молодой, а посторониться некуда, потому — сбоку яр такой глубокий, что и дна не видать. Подлетает конь, бросила я под ноги ему цветы, а сама поцепилась коню на шею, думаю — убей, не разожму пальцы. Тогда тот парубок поднимает меня в седло и говорит: «Не узнаешь меня, загордела». Я смотрю и тебя узнаю. И просыпаюсь. И хоть не снилось мне, что я плакала, а подушка мокрая, вся в слезах…