В каменной школе у стола с телефонными аппаратами сидел молчаливый Фрунзе в кожаной тужурке.

— Что такое? — спросил он подростка и поднял похудевшее за одну ночь лицо.

Лука передал поручение отца, подчеркнуто лихо взял под козырек, повернулся на стоптанных каблуках.

— Постой! Сколько лет тебе? — спросил Фрунзе. Едва уловимая улыбка пробежала по его плотным губам.

— Пятнадцать и две недели. Но когда мне было десять, я уже был взрослый.

— Маловато. А вот Грязнову двадцать один.

Лука знал: Грязнов командовал дивизией, переброшенной на Южный фронт из Сибири. В этой дивизии было свыше пяти тысяч коммунистов, рабочих уральских заводов.

— Ложись спать, — посоветовал Фрунзе, кивнув головой на койку, — у меня на завтра поручение для тебя есть.

Долго не думая, Лука лег. Комдив Лифшиц накинул на него офицерскую шинель, подбросил в печку зеленых щепок, от двуколки, разбитой снарядом.

По ступенькам загремели тяжелые сапоги, в сенях о ведро ударила шашка, звякнула щеколда, и в комнату, едва переводя дыхание, ввалился ординарец. Выпалил:

— Шестая рота четыреста пятьдесят шестого полка, сплошь из коммунистов, ворвалась через рогатки на вал… Другие полки снова идут в атаку!

Спокойное лицо Фрунзе оживилось. Ординарец поскакал на своем заморенном коне назад, и в это время вошел другой ординарец. Зажимая ладонью раненое плечо, он заявил, что броневики белых отбросили от вала роту отчаянных смельчаков.

Фрунзе опустил голову, закусил губу. Но это длилось одно мгновение, и никто, кроме Лукашки, не спускавшего влюбленных глаз с командующего, не мог заметить перемены в его лице. Фрунзе, словно торопя время, подошел к мерно тикающим ходикам, подтянул медную гирю.

Зазвонил телефон. Лифшиц снял трубку, стал передавать вслух то, что ему говорили:

— Белые перешли в контратаку и ворвались на Перекоп. Четыреста пятьдесят шестой полк, неся невосполнимые потери, цепляясь за каждый выступ, медленно пятится назад.

Фрунзе внимательно посмотрел на карту.

— Передайте командиру первого ударного полка мой приказ: немедленно атаковать противника.

Со всех сторон подлетали на конях засыпанные землей ординарцы и адъютанты, и все, как сговорившись, твердили одно: о ярости атакующих и непоколебимой стойкости белых.

— Прикажите подать мне лошадь, — сказал Фрунзе своему адъютанту. — Я должен видеть собственными глазами.

Пока командующий надевал шинель и пристегивал шашку, штабные молчали. Лука порывался удержать Фрунзе, сказать, что он рискует собой. Но мальчик осилил себя и молча, тоскующим взглядом проводил до двери коренастую фигуру главнокомандующего.