— Я до тебя, лекарь, — промолвил старик Федорец, переступая порог, — Илюшка мой захворал, боюсь, помрет. — На голову кулака был наброшен мешок, с него струйками стекала вода, образуя на полу лужу.

— Опять ты, Назар Гаврилович, за рыбу гро́ши. Ветеринар я, а тебе надо медика. Поезжай к Ольховскому, на Царицынскую улицу, его специальность — лечить людей.

— Уважь, Иван Данилович, ты у нас проверенный чародей. Тебя весь хутор и все Куприево знает. Поедем. Озолочу тебя, последнюю рубаху с плеча скину.

— Что с ним, с твоим Илюшкой? Небось перепил?

— Что ты, мелкий он, як белый грибок, сынок мой ненаглядный. Сглазила его Фроська Убийбатькова. Она вчера до Бондаренка приходила.

— Что с ним? — повторил Иван Данилович, поняв, что разговор идет о мальчике Христины.

— Весь горит. Температура сорок. На глазах гинет хлопчик. — Старик был как потерянный, в поту, глаза его запали, пальцы, пахнущие кожаной сбруей, дрожали.

Иван Данилович не стал спорить, взял саквояж с инструментами, сунул в него коробку с аспирином и облачился в старенький брезентовый плащ. На столе он оставил записку — написал детям, что уехал на хутор и вернется не скоро.

Они сели верхом на холодные мокрые бегунки; Федорец, не жалея батога, погнал пару уже измученных коней. Потоки дождя хлестали прямо в лицо, и ветеринар уткнул голову в широкую спину Федорца, заслонился ею будто щитом.

Ливень неистовствовал, не видно было ни неба, ни земли, кругом — только вода, как в библейские времена всемирного потопа. Шляпа и пальто ветеринара намокли и отяжелели.

Года полтора назад, зимой, Федорец по этой же самой дороге вез ветеринара к тифозным. Как будто и не много прошло времени, а Иван Данилович уже перешел на второй курс ветеринарного института и продвинул вперед свою работу о противосапной сыворотке. Несколько исписанных тетрадей хранит он в сундуке под замком, чтобы, не дай бог, не пропали. Загинут тетради, тогда и жить будет не к чему. Вся его жизнь, все надежды в тех записях.

Кулак нещадно бил кнутовищем по черным от дождя и пота лошадиным спинам, с них шматками падала белая пена. Отчаяние в душе Федорца сменялось надеждой. Все теперь зависело от ветеринара, от того, как быстро он довезет его к больному. Кони стлались над разбухшим от влаги шляхом, и комья грязи летели из-под копыт, обдавая нахохлившихся седоков.

— Тише! — не раз кричал ветеринар. — Лошадей запалишь.

Но Назар Гаврилович не слышал, беспощадно гнал храпевших коней. Впереди, сзади, сбоку грохотал гром, слепя глаза, вонзались в землю молнии, и было похоже, что гремит кронштадтский бой. Но как там Назар Гаврилович не верил, что его убьют, так и теперь не боялся грозовой бури.