Он гнал коней и думал о детях своих, и в голову ему приходили строки из Библии: «И сделаю потомство твое, как песок земный; если кто может сосчитать песок земный, то и потомство твое сочтено будет».

Справа показалась и вскоре исчезла громада рощи, впереди возникла какая-то неясная тень и, быстро увеличиваясь в размерах, превратилась в ветряк с растопыренными, перепончатыми, как у летучей мыши, крыльями. Вот уже и ветряк мелькнул и исчез за спиной, словно растворился в залившем весь мир ливне.

Гибкое вишневое кнутовище с треском сломалось. Назар Гаврилович, отбросив его, стал нахлестывать коней ременными вожжами. Но храпящие кони бежали все тише, начали спотыкаться. В полверсте до Федорцовой усадьбы они, поломав дышло, свалились на землю и, застонав, замотали головами, забили ногами, во все стороны расшвыривая ошметки грязи.

Федорец спрыгнул на землю, оскользнулся и упал в грязь. Поднявшись, он принялся изо всех сил бить и дергать лошадей вожжами. Все напрасно, кони хрипели все тише.

— Ах, черт, кажись, обе готовы. — И, схватив Ивана Даниловича за руку, Федорец крикнул: — Побегли!

Иван Данилович подчинился властному окрику. Задыхаясь, он побежал по заросшей мокрым бурьяном улице за Федорцом. Дождевая вода стекала за поднятый воротник и, вызывая озноб, скатывалась по спине. Вот наконец и дом, дверь настежь распахнута.

Мальчик метался в своей горячей постельке. Вышитая рубашонка его была мокра от пота.

— Это уже третья на нем за то время, как вы кинулись в Чарусу, тато, — сказала полуодетая Христя.

Илько, топтавшийся у колыбельки, взмолился:

— Иван Данилович, спасите мое дите!

Ветеринар сунул ребенку под мышку термометр. Он и на глаз мог определить: температура не меньше сорока.

Тяжело дыша, Назар Гаврилович посмотрел на старшего сына, приказал:

— Пойди, Илько, на край хутора, там наши кони попадали. Мы с доктором пёхом притопали. Может, можно еще коней вызволить. — Он снял с головы мокрый мешок, руками выкрутил его, будто тряпку.

Илько напялил на себя дождевик и молча вышел под секущие прутья дождя.

Как и ожидал Иван Данилович, термометр показал: сорок и одна десятая. На хрупком тельце маленького, беспомощного ребенка просвечивала каждая жилка. Глаза его заволокло мутной пленкой, он не слышал раскатов грома и не мог произнести ни слова — только жалостливо подымал кверху крохотный указательный пальчик. Мать понимала сына без слов, угадывала все его желания.

— Пить? Да, хочешь пить, Илюшечка? — спрашивала она и поила ребенка с ложечки прохладным, только что из погреба, сыровцем. Мальчик жадно глотал, и его тут же рвало.