Потом он вспомнил, что Томенко с теми, кто отобрал у него землю, реквизировал хлеб. На время размягчившееся сердце Назара Гавриловича снова стало, твердеть.

«Подумаешь, городская учительша! Наталку Семипуд тоже можно образовать, и будет у нас на хуторах своя культурная сила».

Он уже давно подумывал, что Наталку пора втянуть в борьбу, а пока суд да дело, заставить Кондрата Фомича отправить дочку в Харьков, учиться.

Еще издали Назар Гаврилович увидел у колодца Одарку. Босая, она сидела на срубе. Максим Рябов накручивал на деревянный барабан железную цепь, доставал воду для Одарки, заразительно хохотал.

— Ну, что там дома? — спросил Назар Гаврилович у дочки, приготовившись к любому ответу и чувствуя, как у него леденеет сердце.

— Температура тридцать семь и семь. Коновал говорит: болезнь пошла на убыток, — скороговоркой ответила Одарка. Не попрощавшись с Рябовым, ловко подхватив коромыслом ведра с водой, накрытые капустными листьями, она заспешила домой.

XV

XV

Трещал мороз, дули свирепые ветры, наметали сугробы под самые крыши хат, засыпали все дороги и тропки.

В долгие зимние ночи, когда семья спала, Назар Гаврилович предавался своему любимому занятию: читал при свете керосиновой лампы.

С нового года он выписывал газету «Коммунист». Газеты приходили в Куприево пачками, сразу недели за две. Ничего утешительного для Федорца в них не было: в европейских державах, расшатывая буржуазные устои, по-прежнему бастовали рабочие; тревожно жили люди в Лондоне и Париже, Берлине и Лиссабоне; в России, на Волге, люто свирепствовал голод, словно траву, поголовно выкашивал население целых волостей.

«Вот бы куда сплавить мою пшеницу», — думал кулак, размышляя о голоде, и на ум приходил стих священного писания: «И скопил Иосиф хлеба весьма много, как песку морского, так — что перестал и считать, ибо не стало счета». Он был умен и прозорлив, как Иосиф, и закрома его ломятся от пшеницы.

Прочитав газеты, Федорец всегда расстраивался; чтобы успокоить нервы, он доставал из-за божницы свою любимую Библию, с двумястами восемью картинами французского художника Доре. Он давно от корки до корки перечитал книги Ветхого и Нового Завета и теперь смаковал наиболее понравившиеся ему страницы, оставившие в цепкой памяти неизгладимый след.

Сам себе боясь признаться в этом, кулак завидовал Аврааму, к которому всю жизнь благоволил бог. У Авраама было все необходимое для жизни: жены и наложницы, рабы, дети, мелкий и крупный скот. Ничем не обделил его всевышний: ни разумом, ни землей, ни потомством.