Окружив своего кумира, поэты по безлюдным, плохо освещенным улицам через весь город направились в университетский сад. Долго бродили там по темным, глухим аллеям. Маяковский расхваливал Леф.

— При ближайшем сотрудничестве литераторов Лефа работает Мейерхольд и немало других талантливых режиссеров. Лефовцы обтачивают материал для их постановок. Мы ставим пьесы, производим продукцию массового потребления, делаем обложки книг для сочинений Луначарского, для папиросных коробок, для Моссельпрома.

— Владимир Владимирович, вы были в Харькове, а сейчас приехали из Киева. Что там? — спросил Радугин.

— Консервативная часть русских поэтов остановилась в своем понимании украинской поэзии на Тарасе Шевченко. Шевченко для них предел. Совершенно иное представление об украинской поэзии у ассоциации Леф. Поэтам, объединившимся вокруг журнала «Леф», отлично известны имена новых украинских поэтов: Семенко, Шкурупия, Слесаренко. Мы договорились с украинскими футуристами. Достигнута полная согласованность в работе, в обороне, в наступлении. — Маяковский посмотрел на часы. Времени на широкий разговор не хватало.

Он заговорил отрывочно:

— Поэзия должна быть верной служанкой жизни… Люблю устные литературные вечера, они расширяют понятия слушателей… В языке следует оставить все свежее, современное, остальное — на помойку. Язык, как и социальная структура, как быт, одежда и все прочее, требует чистки, проветривания, мытья. Нельзя бояться корявых слов и корявых выражений. Больше того, за них надо драться с редакторами и отстаивать их. Нужно учиться «телеграфному» языку — писать как можно короче, — и тут же спросил, печатает ли «Чарусский пролетарий» местных поэтов.

Узнав, что печатает, обрадовался, заявил:

— Вы мне нравитесь. От вас даже не пахнет всеми этими символизмами, акмеизмами, натурализмами, которыми все еще продолжают грешить в Москве и Петрограде… Жаль, мне не удастся побывать в редакции «Чарусского пролетария», оставить им на развод два-три стиха. В пять часов мой поезд уходит в Москву.

Было очень тихо. Где-то на далекой колокольне глухо прозвучали два удара — приближалось утро.

Ваня опомнился. Он настолько увлекся Маяковским, что забыл: ему давно пора идти на работу. Такое случилось с ним первый раз в жизни.

— Владимир Владимирович, простите меня, но я в ночной смене и уже опоздал на два часа.

— Я напишу вам оправдательную записку. — Маяковский вырвал из блокнота листок и написал на нем:

«Прошу простить тов. Аксенова за опоздание. Я его задержал, и эта задержка пойдет на пользу молодому поэту! Надеюсь, в депо знают, что слесарем работает у них поэт! Владимир Маяковский».