Старая женщина, вся в черном, прорвалась сквозь оцепление, упала коленями на мостовую, протянула руки вперед и заголосила по-бабьи. Ее осторожно подняли с земли, внесли в расступившуюся толпу. Высокий усатый военный, увидев поравнявшийся с ним гроб, свалился без чувств. Санитары в белых халатах с красными крестами унесли его в ближайший подъезд.

В узком проезде между Историческим музеем и Кремлевской стеной Лука видел, как его отец и Ковалев подставили свои могучие плечи под гроб и понесли его дальше, мимо склоненных знамен и плачущих детей и женщин.

О чем они думали сейчас, отец и Ковалев, о чем думают тысячи людей? Мысли всех полны одним — продолжать дело Ленина, сделать ленинизм бессмертным. Нет, не умер Ильич, если оставил на земле стольких верных последователей!

На площади Революции Лука отыскал глазами в толпе свою мачеху. Даша стояла с женой Ковалева Валентиной Сергеевной, у которой ветер вырвал из-под платка белую прядь волос, и нельзя было понять, то ли это седина, то ли изморозь. Обе плакали, рукава их пальто были перехвачены черным крепом. Лука знал, что, несмотря на тридцатипятиградусный мороз, женщины останутся на улице до семи часов вечера, когда откроют доступ к телу для прощания.

Гроб с телом Ильича установили в Колонном зале. Здесь было много красных знамен, венков и живых цветов.

Лука очень хотел присутствовать на похоронах, но простудился в пути из Горок в Москву, у него болело горло, и его свезли в больницу.

Навестивший его отец рассказал: в первый день было объявлено, что доступ к телу Ленина будет разрешен до двадцати четырех часов; но наступила полночь, а закрыть распахнутую дверь было невозможно, сотни тысяч людей собрались у Дома Союзов, толпа напирала, оттеснила конных милиционеров. Многие улицы перекрыли трамваями, но люди перелезали через вагоны.

Столица не спала. Четверо суток без перерыва в несколько потоков текла живая человеческая река мимо высокого гроба Ильича, окруженного гигантскими свечами белых колонн, освещенного светом люстр и сиянием хрустальных подвесок, переливавшихся текущим синим, зеленым, красным и желтым огнем. Оркестр Большого театра непрерывно играл реквиемы Вагнера и Бетховена. Печальная музыка подчеркивала безмерное горе народа.

Люди стояли в очереди по двенадцать часов. Многие входили в Колонный зал с детьми на руках, чтобы и дети взглянули в лицо Ленина, запомнили его на всю жизнь.

На московских улицах пылали жаркие костры, возле них собирались озябшие люди. Повсюду слышались нескончаемые и трогательные рассказы о Ленине. Многие лично знали его.