На траурном заседании Всесоюзный съезд Советов переименовал город Петроград в Ленинград.

Хоронили вождя на Красной площади в воскресенье 27 января, в 4 часа дня. На похоронах присутствовал весь дипломатический корпус, во главе с германским послом Брокдорф-Ранцау.

Ночью выпал снег, и люди шли по ослепительно белому, чистому ковру.

Похоронную процессию, двинувшуюся на Красную площадь, замыкали почетные артиллерийские запряжки и эскорт кавалерии.

— Понимаешь, Лука, вороные кони идут по свежему снегу, всадники саблями салютуют Ленину, по пояс накрытому боевыми знаменами, — так нарисовал Александр Иванович картину похорон.

Слушая отца, Лука вспомнил полынную горечь прощального салюта, донесшегося к нему в больничную палату, траурные гудки московских заводов в минуту внесения гроба в деревянный мавзолей и подумал, что никогда не забудет этот прощальный вопль, продолжавший звучать в ушах; и в который уже раз в мозгу его пронеслась мысль: лучше бы умер я, а Ленин пускай бы жил!

XXIX

XXIX

Вернувшись с Нижегородской ярмарки, Светличный на все свои наличные деньги купил облигации Золотого займа. Врожденным внутренним чутьем лавочник угадывал, что правительство, задумавшее строить заводы и гидростанции, будет ежегодно выпускать займы, и если действовать умеючи, то на них можно здорово нажиться. За пятирублевую облигацию он платил вначале четыре, а затем три рубля, и народ был доволен, ибо банки только продавали, но не покупали облигации. Более доходную спекуляцию трудно было себе представить. Получалось так, что Светличный негласно как бы входил в сделку с самим государством. Тираж состоялся в начале января.

Светличный, позвав Ванду, проверил облигации. Три из них выиграли по двадцать рублей. Выигрыш был мизерный, но все же это был выигрыш, его можно было положить в карман.

Все бы шло хорошо в семье лавочника, если бы неразумный Кузинча не поднял бунт против частной собственности. Недорослю не нравилась лавка, не нравилось то, что он жил в собственном доме, не нравилось, что отец его скупает облигации. Он не желал быть наследником состояния Светличного.

Как-то после обеда, в присутствии Ванды, Кузинча, потупив глаза, мрачно заявил:

— Уйду я из дому… Надоело мне все у вас до чертиков… Женюсь на Гальке Шульгиной, заберу ее и подамся в Донбасс, или на шахты, или пристроюсь там на какой-нибудь металлургический завод, тянет меня к огню.

— Женишься на Гальке? — Брови Обмылка поднялись, как два вопросительных знака. — Да ведь у нее ноги кривые.

— Абы петь умела. — Кузинча виновато улыбнулся толстыми губами. Он всегда смущался при разговоре с отцом.