— Ну вот, дорогая, теперь мы с тобой муж и жена, — шепнул Кузинча и, приподнявшись на цыпочки, долгим поцелуем поцеловал Гальку в губы.

Ваня взял из рук Гальки свидетельство, вслух прочел еще никогда не виденный им документ с оттиском гербовой печати.

Из загса в коляске на дутых шинах новобрачные и свидетели направились в дом Светличного, где уже был накрыт стол и гости ждали возвращения молодых.

Шел не то снег, не то дождь, но, несмотря на это, возле лавки толпились жители Качановки. Издавна уже так повелось, что свадьбы и похороны привлекали массу народа. Мальчишки первыми увидели приближающийся экипаж, запряженный парой гнедых рысаков под синими сетками; запыхавшись, вбежали на расчищенное крыльцо, застучали кулаками в двери, закричали:

— Едут! Едут!

Игнат Светличный и Ванда поспешно вышли на Золотой шлях, на глазах всех поцеловали невестку и сына, осыпали их легким хмелем.

Из города в наемном автомобиле примчался Коробкин с сыном Николаем, привез картонку с двумя парами туфель: женскими на высоких каблуках — для невесты и желтыми мужскими — для жениха.

Критически оглядев невесту, Колька сказал Ване:

— Я бы никогда не женился на такой.

— Почему?

— У нее волосатые ноги.

Ваня улыбнулся. Неужели это может оказывать влияние на такие серьезные вещи, как любовь и женитьба?

Новобрачных посадили за стол в переднем углу, под образами. Справа и слева от них сели родители.

Хозяин, одетый в новую поддевку, рядом с собой посадил Ивана Даниловича Аксенова. После смерти Ильича, в дни ленинского набора в партию, ветеринар стал коммунистом. Он был единственным партийцем, посетившим лавочника в столь торжественный для него момент.

За столом тесно сидели качановские девчата, подруги Гальки, вразбивку с товарищами Кузинчи — Губатым, Жоркой Аношкиным и Вениамином Дымовым. Все трое — рабочие с паровозного завода.

Всем приглашенным не хватило места, и пришлось Ванде накрывать кухонный стол, делить гостей на два сорта. Кузинча услышал за тем столом свистящий шепот:

— Непорядок это, свадьбу справлять в жениховом доме.

— А где ты ее справишь, ежели на собачьем заводе у невесты заместо фатеры собачья конура?

Покусывая губы, Кузинча нахмурился. Крохотная сторожка утилизационного завода давно была притчей во языцех.

Старик Шульга, против ожидания, щедро одарил девчат, роздал им половину денег, вырученных от продажи облигаций. Таков обычай, который нельзя нарушать. Шульга был в новой рубахе, подпоясанной вязаным поясом, чувствовал себя смущенно и держался в сторонке, подальше от именитых горожан.