Когда насмерть напуганные друзья вбежали в аллею, Николай лежал на земле, свернувшись, как ребенок, калачиком; из косо подстриженного виска его била черная струйка крови, левая рука сжимала револьвер, тот самый, который видел у него Ваня Аксенов и о существовании которого догадывался Лука.

— Скорей, доктора!.. — крикнул Боря Штанге и бегом помчался на проходную паровозного завода, вызывать по телефону карету «скорой помощи».

Потрясенные Лука и Шурочка, взяв Чернавку под руки, увели ее с кладбища. Она упиралась, не хотела идти, все порывалась назад.

Нина Калганова дрожала. От всегдашней дерзкой самоуверенности ее не осталось и следа. Из всех очевидцев она была самым близким другом самоубийцы. Некоторые, до женитьбы Николая, ее считали его невестой.

С всегдашней своей практичностью она прикидывала в уме, чем грозит ей самоубийство Коробкина. Ее, конечно, вызовут в прокуратуру как свидетельницу, будут задавать каверзные вопросы, могут спросить: целовалась ли она с Николаем, знала ли, что у него был револьвер? Надо обдумать все возможные вопросы, заранее приготовить ответы.

Затем она стала думать о том, что целый день придется загубить на похороны, идти на кладбище, с постной миной сидеть на поминках в доме Коробкиных, утешать мать и Чернавку. Еще долго-долго этот идиотский выстрел не будет давать ей покоя. Она была возмущена самоубийством Николая, обижена тем, что, дав ей надежду, он равнодушно и жестоко вычеркнул ее из своего сердца и соединил жизнь черт знает с какой особой. Смешно даже подумать — жена лощеного франта Николая причесывает свои рыжие лохмы пятерней!

Карета «скорой помощи» не заставила себя ждать, и вскоре пара взмыленных коней храпела у ворот кладбища. Но было поздно: Николай Коробкин был мертв, тело его остывало быстро, как земля после заката солнца.

…Писатель Кадигроб гулял по безлюдной липовой аллее городского парка в Харькове. Это было его любимое место. Здесь, в одиночестве, он обдумывал свои рассказы, приводил в гармонию противоречивые чувства, раздваивавшие его душу. Великое это дело — размышления, никто и никогда не узнает, о чем ты думаешь, что тайно любишь, что ненавидишь.

Два ряда старых деревьев переплетали наверху свои ветви, создавая тенистый, прохладный коридор.

С полей, вплотную подходивших к парку, дул свежий ветер, шевелил густой листвой, успокаивал, настраивал душу на мирный лад.

Кадигроб присел на почерневшую от времени скамью, сплошь покрытую девичьими именами, написанными самым стойким пером — ножом, и, закрыв веки, погрузился в бездумье.