Вышли на Петинку, сели в прицепной вагон трамвая и через четверть часа были на кладбище, словно зеленое море шумевшем за каменным забором паровозного завода.

Здесь не было ни души. Упоительно трещали в траве цикады, и, словно соперничая с их жизнерадостной музыкой, в кустах щелкали и заливались неугомонные соловьи.

— Давайте вернемся. Не люблю я погостов, — попросила Шурочка. Никто ей не ответил.

А Лука глядел на нее и думал: «Всегда вся в белом, как невеста. Она лучше всех женщин, когда-нибудь воспетых поэтами, лучше Беатриче, Лауры, Татьяны. У нее самое прекрасное на свете лицо!»

Впереди шли Николай и Ваня, о чем-то возбужденно спорили. Лука прислушался.

— Ну и что с того, если меня не будет, что изменится в подлунном мире? — все с тем же нервным раздражением спрашивал Николай, будто рассуждал сам с собой. — Ни Наполеона, ни Менделеева, ни Магеллана из меня никогда не выйдет. Хоть убей меня, но я ни за что не вспомню закон Ома, а ведь гимназистом зубрил его денно и нощно.

— Ты дурак, Колька, и не лечишься от дурости, — пробовал отшутиться Ваня.

— Вообще, что потеряло бы человечество, если бы я не родился вовсе? — настойчиво продолжал спрашивать Коробкин, перебирая пальцами сухо пощелкивающие янтарные четки. — Я полный неудачник: женился и через час возненавидел свою жену. Ведь ты знаешь, что она принадлежала всем, как Даная Рембрандта. Бр, как отвратительно! Не желаю я больше прозябать, я протестую. Какой же у меня остается способ протеста?.. Да, еще один вопрос: существует ли загробная жизнь, как ты полагаешь? Не переселяются ли наши души куда-нибудь на луну?

Он говорил, закрыв глаза, и, наверное, видел то, о чем говорил.

— Коля, ты просто пьян, тебе нужно в постель, пойдем домой, — решительно сказал Ваня, не на шутку напуганный бредовой болтовней товарища.

Но Николай словно не слышал.

Подошли к ярко освещенному луной памятнику жертвам революции 1905 года. В мраморную надгробную плиту были намертво впаяны железные розы. Об этих чудесных цветах, откованных искусными руками местного кузнеца Сафонова, Ваня Аксенов когда-то написал стихи.

Собравшись в тесный кружок, молодежь минут пять молча стояла перед памятником.

— Одну минуточку. Я сейчас, — пробормотал Николай Коробкин и, взглянув жалким взглядом на жену, свернул в темную боковую аллею, где старые деревья обнимались с крестами.

— «Мы жертвою пали в борьбе роковой…» — донесся из аллеи голос запевшего Николая, и сразу же грянул сухой выстрел.

Установилась могильная тишина, даже соловьи замолкли.

— Коленька! — вскрикнула Чернавка и шатнулась. Ее подхватил Ваня.