Дверь скрипнула. Аво тенью проскользнул к постели. Через минуту его здоровый, а может, притворный храп покрыл тонкий дедов посвист.

— А на деда не сердись, Арсен, — сказала мать, — мастер должен быть требовательным. Если он будет делать тебе поблажки, какой из тебя выйдет гончар?

Коптилка мигнула, осветив грустное лицо матери.

Аво во сне стал так храпеть и свистеть носом, что мать вынуждена была подойти к нему и повернуть его на другой бок.

— Ты еще будешь заниматься, Арсен? — просила мать.

— Да, мама.

— Спокойной ночи, сынок.

— Спокойной ночи, мама.

*

Как всегда, после уроков я отправляюсь в гончарную. В полумраке пещеры начиналась обычная жизнь. Я разводил огонь в печке, крошил на плите прилипшую сухую глину. Дул в готовый кувшин, опустив его в воду, — не пузырится ли где?

Дед, склонившись над станком, работал. Иногда он отрывался от вертящейся массы, чтобы прикрикнуть на меня.

— Неуч! — кричал он, ловя расползавшуюся на диске глину. — Сколько бухнул воды! Так у тебя все разлетится.

Но, когда однажды я сделал, как дед хотел, оказалось еще хуже.

— Полюбуйся на него! Глину приготовил, будто не горшки из нее лепить, голубцы сворачивать для наместника бога. Добавь воды.

Распаляясь, он уже кричал:

— Тебе не горшки жечь, а просфоры печь!

У деда были свои счеты и с богом, и с его наместниками, при случае он задевал их, хотя в жизни перед ними благоговел.

Улучив минуту, когда дед под каким-нибудь предлогом отлучался от станка, я бежал к Васаку.

Гончарная их находилась неподалеку от нашей. Я забирался в угол и оттуда с завистью наблюдал за Васаком. Апет держался иных правил, чем мой дед. В то время, когда дед ни под каким видом не подпускал меня к станку, Васак с первых же дней был приставлен к нему.

Васак во всем подражал Апету. Он научился соответственным образом отделять большой палец от остальных и, опуская руку в воду, хлопал тыльной стороной ладони по мелькающей перед ним глиняной массе, отогнутым большим пальцем округло и мягко выводя выпуклое кольцо.