— Не пойдет? — не унимался Аво. — А вот и пошел. Ему тоже жевать охота.

Славильщики все более путались, покрывая все слова песни густым, несмолкаемым звоном колокольчика, и дед перестал их слушать. Лицо его померкло. Он подошел к славильщикам.

— Подожди малость, парень. — Он схватил руку того, что гремел колокольчиком. — Все уши продырявил ты нам. Дай послушать слова песни.

Делать нечего, колокольчик замолк. Тот, кто пел, отчаянно посмотрел на напарника, еще надеясь на помощь, но колокольчик молчал. Напарник только смущенно отводил глаза.

Славильщик, выкрикивавший слова из песни о несчастном, распятом Христе, снова умоляюще посмотрел на напарника, еще не теряя надежды, невнятно отчубучил жеваный и пережеванный припев «Хорот меза» и «Сеем-веем», спел куплет совсем из другой оперы, вроде «Введи меня в твои врата, моей души будь гостем», и, не дождавшись от напарника признаков жизни, сконфуженно утих и сам.

Дед подошел, изучающе разглядел осрамленных славильщиков.

— Вижу, какие вы печальники Христа. Ни одного хорала до конца не выучили! Чистый наш достославный преподобный, стоящая ему пара.

Дед снова внимательно разглядел колядников. Не дай бог, если он догадается, что один из них — Васак, Апетов внук, тот новоиспеченный гончар, которым тыкали мне в глаза, славословию не было бы конца. Но дед не узнал ни Васака, ни Айказа, которому бы тоже не спустил.

Тем не менее он удостоил их такой речью:

— Если бык бодается, ему обрезают рога. Если лошадь кусается, ей обрезают уши, и тем отмечают животных. Чем же отметить ваш поступок, почтенные, надругавшиеся над Христом?

Не дослушав всей проповеди деда, колядники, наступая друг на друга, кинулись вон, но дед все же задержал их, сунул им в руки по крашеному яйцу:

— Все-таки потрудились, удостоили Христа.

Проводив колядников до ворот, он вернулся весь преображенный:

— Славные малые! С совестью. Знать, чьи-то они отпрыски!

*

Медленно катился однообразный поток дней.

По-прежнему я месил глину, выслушивал язвительные замечания деда. Гладкий, как кость, диск станка все больше и больше отдалялся от меня. И вот однажды, когда он казался мне особенно далеким, дед сказал, как если бы речь шла о самых обычных вещах:

— А не попробовать ли нам, Арсен, лепить самим?

От этих слов мне стало сразу не по себе. Я уронил скалку и долго не мог ее найти. А лопата, которая потом нашлась на том месте, где нельзя было не видеть ее, просто исчезла.

С тех пор дед давал мне место за станком. О, с каким наслаждением брал я в руки кусок теплой желтой глины, мял, скатывал, смутно представляя смысл движений! В такие минуты дед переходил на мое место и оттуда следил за работой. Когда, случалось, готовый кувшин, выскользнув из рук, взрывался у ног, как бомба, он сочувственно утешал: