— Ничего, уста, — утешили его, — что вы будете есть, то и он.

— А если я не хочу? Не с руки мне такой гость! — отбивался дед.

Человек с патронташем и маузером смерил взглядом деда с ног до головы и, как бы невзначай, обронил:

— Долг настоящего армянина поделиться последним куском и содержать армию. Или ты, съякшавшись с кирвами, забыл об этом?

От одного напоминания о кирве у деда перекосилось лицо, точно ему дали отведать чего-то очень кислого.

— Я, милый человек, для предупреждения. Небогато я живу, — сразу смирился дед.

Человек с маузером ушел, а Карабед остался жить у нас.

Ух, и натерпелись мы с ним, с нашим постояльцем! Не успел он переступить порог, как принялся шарить по углам, нет ли чего поесть.

Мать решила должным образом потчевать гостя. Она вышла во двор и вернулась оттуда с десятком яиц в фартуке. Положив их рядом с собой, она стала хлопотать у очага. Карабед, обрадованный таким приемом, принялся помогать матери. Опустившись на корточки с другой стороны, он так раздувал огонь, что весь дым и пламя вырывались из-под посуды, где варились яйца. Небритое лицо его покрылось пеплом.

Но Карабед все же не выдержал процедуры варки яиц. Не дождавшись, пока они сварятся, он вылакал все десять, закусив полкараваем хлеба. Покончив с яйцами, он пододвинулся к кастрюле, в которой что-то варилось, отодвинул крышку и полез туда пальцем.

Во время обеда наш постоялец напряженно заглядывал в чужие миски, точно прикидывал, не обделили ли его. Не успевали мы приступить к еде, как он, облизав донышко миски, протягивал ее, пустую, матери.

Но дед успокаивал себя:

— Это даже лучше, что у нас такой постоялец. Он второго и на порог не пустит.

*

Скитальца скиталец поймет. Так сказал как-то дед об Апете. Правильные слова. Кого-кого, а Апета я знаю. У него не только руки, но и голова особенная. И чего только не вмещала она: сказки про храбрых и могучих богатырей, про гордых разбойников и доблестных воинов…

Тихий, немногословный в работе, он во время рассказа делался другим человеком: его померкшие, грустные глаза загорались огнем, заросшее лицо теряло суровость, и весь он становился каким-то особенно близким, родным.

Сколько прекрасных вечеров мы провели у Апета, слушая легенды о далеком прошлом нашего народа! Как знать, не в такие ли тихие вечера, под треск никогда не гаснувшего очага, создавались наши величественные сказания?

Маленький и худой, он садился у огня и, прищурив глаза, спрашивал:

— Не помните ли, детки, говорил я в прошлый раз о…

— Нет, апер, — торопливо перебивали мы его, — об этом не говорил.