— Но, дед, кувшины купил скупщик Амбарцум, а его не проведешь. Не станет же он покупать кувшины, которые гроша не стоят! — снова заметил я.

— Скупщик Амбарцум не святой Аствацатур. Он может ошибаться.

— Но, дед, Васак сдал пробу. Ее приняли лучшие мастера.

— Крапива рождает крапиву, юноша. Твой сморчок, этот Васак, — внук своего деда. А известно, на корню бузины виноград не растет.

— Но, дед…

Дед, оторвавшись от круга, посмотрел на меня поверх очков. Он всегда смотрел поверх очков, когда сердился:

— Что за ходатай выискался? Меси глину!

*

В ночь под Новый год к нам пришли колядники-славильщики и запели «Хорот мез». Колядников было двое — два дервиша, облаченные в живописное тряпье, — славильщики Христа должны быть страждущие. Из-под надвинутых на лоб странных клобуков выглядывали молочные мордочки, разрисованные углем. Измазанные углем лица тоже, наверное, что-нибудь означали. И прежде под рождество приходили ряженые, но эти… Не хватили ли через край, играя в страждущих? Колядники текста «Хорот меза» как следует не знали, выкрикивали какие-то слова, надеясь на шумовой эффект, издаваемый колокольчиком. Только и было слышно: «Хорот мез евс кончели», да еще: «Сеем, веем, посеваем, с Новым годом поздравляем!» Все остальное тонуло в яростном трезвоне.

Собственно, пел один, другой только подпевал под шум колокольчика. Так полагалось по обычаю. Но этот звонарь? Колокольчики так неистовствовали, что, как бы ни навострял уши, все равно ничего не услышишь.

Дед слушал славильщиков, как подобает при исполнении религиозной песни, поначалу внимательно, изобразив на лице покорную благочестивость. Хотя и не религиозен был наш дед, но в нем сидел маленький страхолюд, он терпеть не мог священнослужителей, побаивался их, избегал с ними встречи, кто бы они ни были. Будь это сам священник, его приспешники или даже наши нгерские мальчишки, рядившиеся в страждущих.

Аво наклонился ко мне и, чтобы перекричать звон колокольчика, прокричал в ухо:

— Знаешь, кто с колокольчиком?

— Нет. А ты знаешь?

— Знаю, не слепой, — завопил сквозь яростный треск колокольчика Аво. — Твой кореш, Васак.

— Тоже сказал, Васак! Станет он играть в дервиша, мазать себя гадостью.

— Из-за барыша чего только не сделаешь.

— Хорошо, — хитрил я. — Пусть этот разрисованный болван — Васак. Но кто тот, что только и знает: «Сеем, веем, посеваем»?

— Будто не видишь? Твой другой кореш, иголка.

— Айказ? Быть того не может. Кто-кто, а Айказ на такое не пойдет.