Анька Мартышева собрала посуду, сложила в ведро и понесла в буфет. Софья Владимировна надела поверх праздничного платья черный халат и пошла в комплектовочную.

«Вот Наташка-то Кирпичева обозлится», — подумала Лида, усмехаясь. И вдруг увидела Аньку, возвращавшуюся к своему прессу. Что это она? Когда она такая стала?

Анька Мартышева с незнакомым, осунувшимся лицом медленно шла по пролету.

— Болит что-нибудь? Что с тобой? — крикнула Лида.

Под Новый год уехали в отпуск в Батуми: Олегу на заводе дали путевки в пансионат. Пришлось зарегистрироваться, иначе две путевки бы не дали.

— Все-таки ты меня подловил! — смеялась Лида.

Но не из-за путевок, конечно, зарегистрировались, не из-за путевок. Сколько же можно морочить мужику голову? Стыдно уже.

Про то, что зарегистрировались, почти никто и не знал. Дома слегка посидели с теткой — вот и вся свадьба. Тетка была довольна больше всех. Когда Лида и Олег вернулись из загса, разложила подарки, Лиде — сережки золотые старинной работы с брильянтиками, Олегу — золотые запонки.

— С законным браком вас!

Лида смотрела на сережки и запонки с удивлением. Где же это тетка все прятала? Выходит, не только альбомы с картинками достались ей от прежних господ?

В Батуми еще вовсю грело солнце. На пустынном бульваре, усыпанном морской шуршащей галькой, гуляли редкие отдыхающие. Пахло кофе из кофейной. Его варили по-турецки — в горячем песке. В ресторане «Салхино» с террасы убирали столики: с моря дул ветер, и солнце хоть и грело, но не по-летнему.

Лиду беспокоила Анька Мартышева, в последнее время она чувствовала себя все хуже. Уезжая, Лида сказала Софье Владимировне:

— Я вам позвоню из Батуми насчет Аньки. У нее ведь нет телефона.

Дозвониться до Ленинграда удалось с трудом. Час целый проторчали на переговорном. А когда дозвонились, оказалось, что Софьи Владимировны нет дома.

Странно было представить себе, что в Ленинграде снежная слякоть, а здесь шелестят пальмы, и их будто спеленатые мохнатые стволы растут не в кадках, а в земле, усыпанной твердыми красноватыми листьями магнолий.

«Надо было хоть Аньке сказать, что мы с Олегом расписались, она бы обрадовалась», — подумала Лида.

Но Аньке уже не пришлось этому обрадоваться. Когда Лида вернулась и пришла к ней в больницу, та лежала высоко на подушках, дышала хрипло, с трудом и сквозь туман в сознании, не узнавая, но, может быть, угадывая Лиду, сказала, протягивая к ней слабую горячую руку:

— Юрку… Юрку…

Всю жизнь потом Лида была уверена, что Анька хотела сказать: «Возьми Юрку, Юрку возьми…» С этой уверенностью жила и внушила ее Олегу, и тот тоже был уверен, что, умирая, Анька Мартышева завещала им своего сына.