Пришлось выпить молча.

Время подкатывалось к семи. Пора было собираться на работу.

3

Придвинув кресло к самому окну так, чтобы скупой свет хмурого полудня щедрее падал на страницу журнала, Софья Романовна Матвеева еще раз оглядела комнату — все ли прибрано, удовлетворенно вздохнула. Вынула из футляра очки. Подышала на них. С каким-то особым удовольствием протерла. Посмотрела на свет — так ли блестят. И только после этого водрузила их на нос.

Софья Романовна была пожилой женщиной.

Она любила писать и получать письма. Но с каждым годом ей все реже и реже приходилось прибегать к любимому занятию. Друзей становилось все меньше и меньше. Понимать это было грустно, помнить об этом тяжело.

Вот почему письма сына Игоря от раза к разу делались ей все дороже.

Обложка журнала была красивая. В правом верхнем углу большой портрет женщины: немолодой, умной и доброй. Полукругом на разноцветных подсветках рисованные портреты ее сыновей: пехотинца, моряка, танкиста. Софья Романовна раскрыла журнал. И стала читать.

«Белая акация, — читала Софья Романовна, — зацветала ранней весной. У нас на юге, где даже в январе не бывало снега, гроздья акации казались нам кистями заснеженного винограда. Давным-давно на школьном субботнике мы посадили акацию, невзрачную, похожую на общипанного утенка. Мы посадили много акаций, но я запомнил эту. Ее принесла наша учительница Лидия Семеновна. В тот день Лидия Семеновна получила извещение о гибели сына. Мы думали, что у нас не будет занятий. Но учительница пришла. У нее было бледное, почти белое, как ее седые волосы, лицо и темные-темные глаза. На этот раз на уроке арифметики она не спрашивала нас — рассказывала нам о жизни. Мне было тогда девять лет, и сейчас я не помню всего, что говорила учительница. От ее слов осталось лишь щемящее, как радость, чувство, что в жизни нас ждет много хорошего… Потом во дворе школы рвались бомбы, а класс, в котором мы учились, сгорел. Много лет спустя, вернувшись на родину, я пришел в школу. — Узнаешь? — спросила Лидия Семеновна, показывая мне стройную крепкую акацию. — Выстояла! Да, выстояла! И, шумя молодой листвой, несла людям красоту и радость. Глядя в глаза учительницы, добрые и умные, я вдруг понял, что она тоже выстояла. И, что самое главное, она счастлива. Вот так, окруженная стайкой солнечных девчонок…»

«Белая акация, — читала Софья Романовна, — зацветала ранней весной. У нас на юге, где даже в январе не бывало снега, гроздья акации казались нам кистями заснеженного винограда. Давным-давно на школьном субботнике мы посадили акацию, невзрачную, похожую на общипанного утенка. Мы посадили много акаций, но я запомнил эту. Ее принесла наша учительница Лидия Семеновна. В тот день Лидия Семеновна получила извещение о гибели сына. Мы думали, что у нас не будет занятий. Но учительница пришла. У нее было бледное, почти белое, как ее седые волосы, лицо и темные-темные глаза. На этот раз на уроке арифметики она не спрашивала нас — рассказывала нам о жизни. Мне было тогда девять лет, и сейчас я не помню всего, что говорила учительница. От ее слов осталось лишь щемящее, как радость, чувство, что в жизни нас ждет много хорошего…