— Тебе пока еще девятнадцать…

— Думаешь, в двадцать четыре я заслужу хотя бы медаль?

— Ты нытик. И виновата в этом исключительно я, — самокритично призналась Софья Романовна. — Когда мать твоя махнула подолом и со своим любимым скрипачом обосновалась в Ленинграде, я проявила слабохарактерность, спасовав перед такой чудовищной непорядочностью. Виновата я.

— Да, — улыбнулась Лиля. Она была рада, что бабушка переменила тему разговора. — Ты меня разбаловала. Ты мне ни в чем не отказывала. И ты должна баловать меня впредь. Знаешь, чего я хочу?

— Бросить нас. Уехать к Игорю в Москву.

— Нереальное желание. Игорь холост. Ему жениться надо, — махнула рукой Лиля. Наклонилась к бабушке. И прошептала: — Давай я скажу тебе на ушко.

Эта игра у них была давняя. Лет с шести. Софья Романовна мягчела сердцем в таких случаях. Педагог, обычно присутствующий в ней, прятался тогда в самые дальние закоулки души. Она превращалась в обыкновенную бабушку, всем слабым сердцем своим любившую единственную внучку.

— Расскажи мне про свою молодость… — Лиля шептала, теплое дыхание ее было слышным, как и слова.

— О молодости по просьбе не рассказывают.

— Почему?

Бабушка повела зябко плечами, поправила воротник халата. Затем взглянула на часы, что стояли на серванте между фарфоровыми статуэтками, вздохнула:

— Если ты доживешь до моих лет, то поймешь: молодость — это только молодость. Самое важное начинается потом.

Лиля тоже вздохнула, совсем как бабушка. Спросила тихонько:

— Бабушка, а старость — это страшно?

— Если замечаешь, наверное, да.

— Грустный ответ.

— Наоборот, обнадеживающий… Весь фокус в том, что старости никто не замечает.

— И ты могла бы любить, как в девятнадцать лет? — Лиля сощурила правый глаз и даже нетерпеливо потерла переносицу, ожидая, что же ответит бабушка на коварный вопрос.

— К сожалению, должна разочаровать тебя, внучка… Говоря твоим языком, девятнадцать лет — это не тот стандарт, на который следует ориентироваться.

— Фью-юту! — присвистнула Лиля. — Во сколько же лет можно сильнее всего любить?