6
Окно выходило на озеро. Совсем небольшое, с обрывистым дальним берегом, как на руках поднявшим осиновую рощу.
В сентябре, когда осины стали лиловыми, окно смотрелось точно картина…
В ночь, когда хрипела метель, словно когтями царапала раму снежной крупой, натужно ухала в дымоходе, смотреть за окно было и жутко и приятно. Там был уже не гарнизон. Там были вселенная, вечность, тайна. Завернувшись в одеяло, Прокопыч садился на кровать, смотрел в окно отрешенно, неподвижно, словно боялся приковать к себе внимание той загадочной силы, которая буйствовала за окном.
— Хе… хе… хе…
— У-у-у…
«Откуда же люди взялись на Земле?» — думал Прокопыч. Он знал, что не разгадает этой тайны. И был глубоко убежден, что ее не разгадает никто и никогда. Убеждение в конце концов успокаивало его. Он ложился, зарывшись в подушку, натягивал на голову одеяло и спал добрым, здоровым сном. Будильнику приходилось трудиться долго-долго, чтобы утром поднять начальника гауптвахты с постели.
Легкая гимнастика: приседания, подскоки, затем бритье, одеколон «Шипр» приводили прапорщика в нормальное рабочее состояние. И тогда все в его сознании становилось на свои места, обретало четкость, смысл, законченность.
Биография Григория Прокопьевича Селезнева не была лирическим полотном, скорее ее можно сравнить с картиной, нарисованной художником-баталистом. Суровые тона, скупые краски, казалось, начисто исключали даже намек на все то, что люди называют нежностью, любовью. Дальние гарнизоны, особенно послевоенного периода, мало походили на места, где можно было легко найти подругу сердца. Старшинские обязанности (а Григорий Прокопьевич служил в начале пятидесятых годов старшиной стрелковой роты) были тяжелы, как штанга чемпиона, с той лишь разницей, что никто не присваивал сверхсрочникам почетных званий, не вручал золотых медалей на голубых лентах…
Тогда нужно было работать. А говоря попросту, вкалывать. И Прокопыч вкалывал с половины шестого утра до двенадцати ночи. Ежедневно. Какая уж там личная жизнь?
Маринку он встретил меньше года назад. В санчасти. Ржавел август. Грачи с шумом ходили над деревьями, описывая большие — до горизонта — дуги. Молодые грачата садились на ветки первыми. Старым это не нравилось. Они взлетали, опускались. Гвалт стоял, как на рынке.