— Здравия желаю, товарищ полковник!

— Не ори, — морщась, сказал Матвеев. Переложил мятую рубаху со стула на стол. Сел.

Прапорщик Селезнев по-прежнему стоял, вытянув руки по швам. Матвеев вначале хотел подать знак, чтобы Селезнев сел, но потом решил этого не делать. Вкладывая в голос и заботу и строгость, спросил:

— Что с тобой происходит, Прокопыч?

— Никак нет!

— Что — никак нет? — Матвеев чуть повысил голос.

— Никак нет, не происходит.

— Ты нормальным языком разговаривать можешь?

— Так точно!

— Тогда садись. И давай разговаривать.

С какой-то зачумленной осторожностью опустился на кровать Прокопыч, будто боялся, что она проломится под ним и рухнет.

— Слушаю тебя, — нетерпеливо сказал Матвеев.

Прокопыч помолчал, долго, пожалуй, с минуту. От волнения и напряжения стал малиновым. Наконец выдавил:

— Так что, докладываю, товарищ полковник, виноват.

— Виноват? — осуждающе переспросил Матвеев. Прокопыч кивнул.

— Это я и без тебя знаю, — сказал Матвеев. — И не только это знаю. Есть доля и моей вины в том, что ты до таком жизни докатился… Но с себя я спрошу сам. Ты же словом «виноват» не отделаешься. Во-первых, почему нет порядка на гауптвахте?

— Никак нет, — вздрогнул Прокопыч. — Есть порядок. Не зря же меня в гарнизоне Бармалеем зовут.

— Видимо, зря. Я только сейчас оттуда. Камеры не заперты. Солдаты курят.

— За это караул отвечает. При мне такого не бывает.

— С караула я спрошу. Но свою ответственность на других не перекладывай.